Екатерина Бурмистрова
Взрослеем с подростком: воспитание родителей

Издано при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы «Культура России (2012–2018 годы)»

Предисловие

С моей точки зрения, в русскоязычном сегменте как печатной литературы, так и интернет-литературы должно быть в десятки раз больше книг про подростков. Есть прекрасные переводные книги зарубежных авторов, но, к сожалению, поправка на менталитет довольно серьезная, и совсем не все из зарубежного опыта нам подходит. И эта книга, собранная из лекций, семинаров, вебинаров, проведенных за несколько лет с реальными группами родителей, я надеюсь, может стать такой дорожной картой, путеводителем по территории подросткового возраста, которая для многих из нас кажется неизвестной, пугающей, таящей опасности. На самом деле, мне кажется, что подростковый возраст – это время возможностей. Мы действительно можем очень сильно испортить отношения с ребенком в этот период, но можем и переподписать договор и встретиться с тем, кого мы когда-то родили, как с полноценным собеседником, с новым человеком, выстроить отношения, в которых будет нормально, спокойно и просторно ему и нам. И никто никого не будет есть: ни он нас, ни мы его. И не будет чувства вины и тревоги у родителей, а у подростка не будет ощущения оставленности или, наоборот, подавленности родительской волей.

Для того чтобы это произошло, нужно просто чуть больше информации, чем есть у среднестатистического читателя. Потому что, действительно, страхов и тревог много— часто есть большой пласт непроработанных собственных детских и подростковых воспоминаний и историй конфликтов с родителями. Тут, мне кажется, спокойное, всестороннее обсуждение разных аспектов подросткового возраста может помочь тревогу убрать, информированность повысить и не создать ощущения, что вы родитель, который с чем-то не справился, а есть огромное количество высокопрофессиональных задач. Все это очень просто, но важно научиться доверять выросшему ребенку, слышать его и не бояться себя в роли родителей.

Тут будут самые разные темы, касающиеся взросления в наше время в российской культуре. Но книга может быть полезна и тем, кто растет за пределами России, потому что отношения поколений рассмотрены с разных сторон. И где бы мы ни жили, наш опыт взросления 30 или 40 лет назад очень похожий. Ответы на вопросы читателей проиллюстрируют ситуации, сделав материал не только теоретическим, но и легко употребимым на практике.

Мы уделили специальное внимание теме профориентации, которая мало освещена и в последнее время вызывает все больше затруднений. Мы говорили об эмоциональных психофизических особенностях подросткового периода, много говорим об отношениях с родителями. И я считаю, что об основных аспектах, о трех китах взаимодействия с тинейджерами – бережности, автономности и коммуникации (общении) – тут сказано достаточно.

Как и в предыдущих наших книгах, мы сохранили стилистику разговора, диалога. Нам кажется, что такая подача материала вовлекает читателя в дискуссию на равных, а не делает его студентом, который конспектирует еще одну умную лекцию, еще один авторитарный способ изложения событий.

Приятного чтения!

Глава 1
Задачи подросткового возраста и помощь в их решении

1.1. Кто такой подросток, чего он хочет и что с этим делать

Подростковый возраст – период не простой, он определяет дальнейшие отношения человека с семьей, социумом. Сейчас периодизация подросткового возраста сильно сместилась, дети взрослеют раньше. Непонятно, в чем причина – в изменившемся питании или в скорости развития современного мира, но сейчас дети входят в подростковый возраст на полтора-два года раньше, чем 50 лет назад. И кризис трехлетнего возраста приходится сейчас не на три года, а на два. Соответственно помолодел и подростковый кризис. Более того, подростковый период может вообще не кончиться, человек может остаться подростком до самой старости.

В подростковом возрасте должны быть решены определенные задачи развития, и если этого не происходит, повзрослевший человек так и остается в душе подростком и ведет себя соответственно. Наверняка каждый из нас знаком с такими персонажами.

Начало подросткового возраста определяется двумя важнейшими факторами. Первый – гормональные изменения, ведущие к взрослению. Второй фактор – семейная ситуация.

Начнем со второго. Семейный фактор – очень значимый. Здесь важно вспоминать свой подростковый возраст, потому что то, как мы себя ведем или будем себя вести с подростками, во многом определяется протеканием этого периода в нашей собственной жизни. Память о нашем подростковом возрасте будет у нас актуализироваться при определенном поведении ребенка. В целом исследования говорят о том, что дети в конфликтных и дисфункциональных семьях взрослеют раньше. Они входят раньше в подростковый возраст, и протекать он может дольше и тяжелее. Это общая закономерность. Ребенок отделяется от своей семьи, осваивается в окружающем мире, мире сверстников и выходит на другую орбиту связи с семьей. Отделение, конечно, не полное, он по-прежнему связан с семьей, но его орбита гораздо более удалена, чем до начала этого периода. Можно сказать, что конфликтно-дисфункциональные семьи выталкивают ребенка на эту орбиту несколько раньше. В полной гармоничной семье ребенок дольше остается в теплом, питательном домашнем бульоне, в надежно защищенном мире, и ему не надо взрослеть. Хотя иногда ребенка могут заставить повзрослеть события, связанные с его личным опытом, а не с изменением семейного климата.

Задача подросткового возраста – отделиться от семьи и перестроить с ней взаимоотношения. Основное новообразование подросткового возраста, говоря словами психолога, – это рождение самосознания, осознание себя как отдельного человека. Подросток начинает смотреть на своих родителей и близких со стороны. Это сложный период развития – увидеть людей, в которых ты был растворен, которых считал лучшими, со стороны. Даже если родители близки к идеалу по всем параметрам, что бывает редко, – это стрессовое переживание. У подростка появляется взгляд критика и эксперта. Это непроизвольные изменения, это как ребенок в 2,5 года начинает говорить «нет» и «мама плохая». Он это не специально делает, он развивается. Так же и подросток вдруг начинает видеть, что мама не самая лучшая, не самая красивая, не самая образованная. Мы ведь тоже иногда позволяем себе посмотреть на близких экспертным взглядом. Но у нас есть кнопка выключения, и она срабатывает произвольно. У подростка эта кнопка включается – и ее заклинивает.

Главное открытие подросткового возраста – «я есть», а второе открытие – «мои родители не идеальные люди». Второе открытие может оказаться крайне травматичным, независимо от того, насколько родители идеальны. Невозможно полностью соответствовать взгляду подростка на вас, это бесполезная гонка. По идее, ему от родителей нужно отделиться, выйти на новую орбиту и оттуда, не разрывая полностью связи с семьей, построить дружеские отношения со сверстниками, найти людей, с которыми очень интересно общаться. Ценности этой компании становятся ценностями подростка.

Общей линии развития подростка противодействовать нельзя. Ему необходимо отделиться от семьи, иначе он впоследствии не сможет построить свою собственную семью, не созреет как личность. Можно вспомнить знакомых, которых не отпустили родительские семьи. Есть сенситивные периоды приобретения определенных навыков и, если это время упустить, то потом зоны, за это ответственные, засыпают. Крепкие и неполные семьи очень подавляют желание подростка отделиться от семьи и приобрести собственную точку зрения, круг общения, собственные взгляды и увлечения. У такого человека, как правило, во взрослом возрасте или семья не построена, или построена не по взаимному влечению. Чаще всего он остается ребенком, обслуживающим родителей.

На процесс отделения от семьи влиять не следует, это, как правило, и невозможно. Все, что мы можем сделать, – это постараться, чтобы в момент взросления, начала подросткового возраста наш ребенок оказался в такой среде, в которой нам за него не очень страшно или совсем не страшно. Надо стремиться к тому, чтобы такая среда сформировалась заранее: школа, круг знакомых семьи, где есть ровесники и дети старше. Если этого сделать не получится, то подросток начнет отождествлять себя с теми, с кем окажется в одной компании. Большой риск в этом плане средние дворовые школы. Иногда друзья не появляются, даже если правильно выбрана среда. Если не возникли дружеские связи, может возникнуть избыточная замкнутость и погруженность в себя, экранная или, скорее всего, компьютерная зависимость. Такому погружению в себя сложно препятствовать, иногда это может переходить в субклиническую депрессию, и тут следует знать, что, если ребенок неделями не выходит из дома, не общается со сверстниками, а только сидит у компьютера или на диване с книжкой, то это не норма, а уже психиатрическое проявление. И подростку необходима помощь специалиста, потому что такие состояния носят углубляющийся характер. Иногда неопытные родители пропускают начало депрессии, которую нужно лечить хотя бы гомеопатией, а если не получается, то и серьезными медикаментами.

Если подросток несколько недель не посещает школу, вообще не выходит в реальный мир, то это серьезная проблема. Пока ребенок маленький, мы можем им руководить. В какой-то момент мышечная масса тела, сила личности могут стать такими, что ребенка нельзя уже выдвинуть в школу. Не на руках же его нести! Чаще всего это происходит в семьях, где и до этого был глубокий кризис управляемости. Подростковый возраст— это период, истощающий запас надежных отношений. Подходить к нему надо с очень хорошей подушкой запаса прочности отношений: положительных совместных воспоминаний и впечатлений, способностей доверительно общаться, просто контактировать, держать друг друга за руку.

С восьми лет начинается новый период в жизни ребенка – период предподросткового сближения. Иногда родители его не замечают, потому что ребенок в этом возрасте уже довольно самостоятельный, а родители, увлеченные учебными успехами и погоней за результатами, могут пропустить моменты человеческого общения. В это время ребенок в последний раз перед подростковым возрастом испытывает огромную тягу к родителю своего пола, в последний раз перед взрослением насыщается образцами вашего поведения. Поэтому очень нужно, чтобы у девочки для общения рядом была мама, у мальчика – папа. Пройдет два года, и, с точки зрения, подростка вы будете не так одеваться, не так стоять, не так говорить. А пока еще этого нет, и ребенок не знает, что его ждет. Зато это могут знать родители.

Не стоит забывать, что самооценку у ребенка всегда формирует родитель противоположного пола: у девочки самооценку формирует папа, у мальчика – мама. Поэтому в неполных семьях без отца (а из семьи мужчины уходят чаще) девочки часто вырастают с ущербной самооценкой.

Итак, в этот время должны быть очень насыщенные отношения с родителем как своего пола, так и противоположного. А им часто не до ребенка— он большой, многое умеет, он удобный. Иногда в семье к этому времени родились следующие дети, а он вроде не бузит, подростковых проявлений нет, в школу, в бассейн, в музыкалку ходит, и хорошо.

Попробуйте записывать в ежедневник, сколько времени вы с ребенком разговариваете. Не воспитываете его, не проверяете, сложил ли он грязные носки в корзину, не проверяете уроки, не заставляете его помыть чашки, а именно разговариваете, как человек с человеком, а не как воспитатель с воспитанником. От воспитательских ролей нам никуда не деться, но если вы с ребенком никогда не разговариваете как человек с человеком или это время исчезающе мало, то запас прочности отношений к подростковому периоду наработать сложно. Вспомните хороший эпизод, связанный со своими родителями. Это может быть поход в лес за грибами, поход в театр. Как правило, он не связан с хозяйственной деятельностью или приготовлением уроков. В мегаполисе ускоренный темп жизни, мы все время куда-то бежим, торопимся, у нас много дел, и времени на общение с ребенком не остается. Если специально не закладывать время на совместное ничегонеделание, на отдых, досуг, разговоры, его никогда не останется. Всегда найдутся дела, заботы, а время предподросткового сближения очень быстро утекает.

Не все подростки такие уж трудные, не со всеми прекращается контакт. Если контакт не прерван, подростки очень любят разговаривать. Одна из претензий к родителям: «У них нет времени со мной просто поговорить. Не внушать мне что-нибудь про то, как я должен поступить, и не рассказывать, что кроссовки стоят столько-то, а я их где-то забыл и что много денег проговорил на телефоне. Просто поговорить». Если в вашей семье есть трудный подросток, попробуйте выделить на общение с ним 5–7 минут в день, выключив все отвлекающие вас коммуникативные средства. Если в доме полно малышей или есть близковозрастные дети, которые находятся на границе подросткового возраста или уже в нем, нужно организовать пространство общения именно один на один. Мне не нравится термин «душевный разговор», но это именно тот разговор, когда вы уважаете своего ребенка, когда вы готовы его слышать. Есть термин «активное слушание». Надо говорить с ребенком так, как будто он чужой, но приятный вам человек. Поговорить без критики и воспитательных целей. Через пару недель таких разговоров, при условии что контакт не очень нарушен, отношения на глазах станут лучше. Ребенок поймет, что до него есть дело, что с ним интересно.

Еще одна типичная претензия подростков к родителям: «Им ничего нельзя рассказать. Им расскажешь, а они это против меня используют. Лучше уж вообще ничего не рассказывать». Так формируется закрытость. Это сложный момент, особенно для родителей, включенных в воспитание детей, потому что они привыкли все контролировать, отслеживать и брать на себя ответственность за ребенка. А тут приходится для сохранения контакта предоставить некоторый суверенитет. Например, лежит у ребенка на столе тетрадка. А вы привыкли, что смотрите все его тетрадки, начиная с подготовки к школе. А на тетрадке написано «личный дневник». Даже считая, что это неправильно, многие родители все равно читают. То же происходит с перепиской по е-мейлу, «ВКонтакте». Надо вывесить эдакий виртуальный флажок: «Если ты захочешь рассказать что-то, мне будет очень интересно». Если родители совсем ничего не спрашивают, это может быть расценено подростком, как будто им все равно, с кем он общается.

Сложно признать факт взросления ребенка. Мы помним, как мы его рожали, вытирали попу, кормили с ложечки, учили ездить на велосипеде. А тут он закрывает дверь в свою комнату и говорит: «Это моя личная жизнь». Что делают родители с тоталитарной склонностью к гиперопеке? Они распахивают дверь: «Да ты весь мой!» Если родители так себя ведут, – это факт неправильно приложенной большой любви. Для ребенка это означает, что его хотят подавить, поглотить его личное пространство. Тут должно постепенно образоваться некоторое государство в государстве. Но это новое государство не должно быть пиратским. Должен существовать свод общих законов. Если у ребенка есть своя комната, это особенно сложно, подростки любят обозначать свою территорию: «Иди – это моя комната. Все, что здесь есть, – все мое». Если в шкафу стоит тарелка с недоеденными шпротами, то это глубокий порядок, его, с точки зрения подростка, нельзя нарушать. Если родители согласятся на любой порядок, дадут ребенку полное право жить так, как он хочет, это может обернуться тупиком. Нужно постепенно перестраивать отношения так, чтобы у подростка появилось личное пространство, но при этом остались и домашние обязанности и ответственность перед семьей. Больше свободы – больше ответственности и обязанностей. Иногда родители в страхе отпускают ребенка полностью, и он оказывается в нерегулируемом состоянии, не может сам себе создать правильный стиль жизни, в то же время ему очень нужна опора.

Яркая эмоциональная реакция родителей может закрепить проблему с подростком. Если вы хотите, чтобы проблема осталась, реагируйте на нее ярко – со слезой, сердечными каплями. Дети очень любят эмоциональные бонусы. Если реагировать так, то поведение закрепится. Очень полезно обсудить проблему в нейтральной ситуации, когда все спокойны, никто никуда не бежит, не устал, потому что обычно у ребенка есть свое мнение. Оно может быть очень причудливое, но оно есть, и его нужно услышать. Если это получилось, можно составить договор и скрепить его подписями с двух сторон. Но это не может быть договор на ваших условиях, подписанный, как говорят, в одностороннем порядке.

Родители считают, что в шкафу у ребенка должен быть порядок, одежда должна аккуратно висеть или лежать на полках. У ребенка по этому поводу другие представления. От обсуждения уходить не стоит, но оно должно происходить не в тот момент, когда вы нашли кучу приличных вещей вместе с яблочными огрызками. Если не наступает ожесточение, всегда можно найти какой-то выход, для каждой семьи свой. Есть стандартные решения – раз в неделю все развешивать. Можно придумать хороший прием и закрепить его как традицию, например в момент уборки вы приходите, садитесь в кресло и не помогаете развешивать, а просто присутствуете и болтаете.

С подростками сложно. Они не любят прямого давления, любят протестовать. Очень плохо работают прямое принуждение, принуждение истерикой. Эти способы могут действовать какое-то время, но очень скоро они перестают работать совсем, а отношения оказываются испорченными. С точки зрения перспективных отношений в семье – никакой конкретный инцидент не стоит ухудшения отношений. Это слишком дорогая цена. Вещи в шкафу – это большое испытание для многих родителей, но ухудшение отношений из-за того, что вокруг вещей вечный скандал, того не стоит.

Должна быть система договоренностей, может сработать юмор или бонусная система, которая в предыдущие годы работала. Типичная ошибка родителей – ожидание от детей ответственности за дом, за семью в той степени, которая им не свойственна. Подросток совсем не враг вам, это еще ребенок, он иногда может делать что-то назло, но воспитание в нем ответственности с ломанием хребта о коленку – это сомнительная мера. Вопрос – какая цена. Дети могут подумать, что кроме уборки дома, вас в них совсем ничего не интересует.

Подумайте о самоощущении ребенка. Чем хуже подросток чувствует себя внутренне, тем отвратительнее он себя ведет. Чем хуже он о себе думает, тем более проблемное у него поведение. Со многими взрослыми происходит так же, но у подростков это совсем неприкрыто. Если мы своим уровнем конфликтности, большим количеством замечаний, акцентированием внимания на неуспешности в той или иной сфере занижаем самооценку ребенка, его поведение будет более сложным.

Проявление сложного поведения может быть двух типов:

1) сложное экстернальное поведение, когда ребенок проблемно, сложно себя ведет, скандалит, ругается. Его тяжелое, неприятное поведение видимо.

2) интроконъюктивное, направленное внутрь. Это нехорошее поведение, оно может развиваться в депрессию.

Подростковый возраст опасен в плане возникновения депрессивных состояний, это один из пиков, когда возможно самоубийство. Подростки очень хрупкие, они «без кожи», у них невероятно повышена чувствительность. Я не стремлюсь напугать родителей (впрочем, в семьях с нормальным уровнем контакта ничего такого быть не должно). Однако нужно знать, что подросток – это существо «без кожи», даже если вы думаете, что он непробиваем. В ушах у него наушники, на ногах кеды до колен со шнурками, и кажется, что он как в танке. Но это существо очень легко ранить, а если его ранишь, оно либо кусается в ответ, либо погружается в тоску.

Если вы хотите, чтобы в доме, где есть подросток, была более-менее нормальная обстановка, он должен себя нормально ощущать, даже если ведет себя отвратительно. Возможно, у ребенка был гладкий дошкольный и младший школьный период и родители привыкли поощрять его за хорошее поведение хорошим к нему отношением, премиями, бонусами. Подростковый возраст может протекать ярко, и значительный период времени хорошего поведения вообще не будет. Если реагировать на это санкциями, то сначала ухудшится самоощущение ребенка, потом ухудшатся отношения в семье, дальше пойдет круг нарастания напряжения и обмена негативными эмоциями.

Не следует портить отношения с подростком. Важно сохранить внутри себя ощущение, что это ваш маленький ребенок, что он хороший, с него это скоро слетит, как шелуха, и он вырастет нормальным хорошим человеком. Иногда в битвах с подростками родители ухитряются об этом забывать, и тогда эти битвы протекают с особым ожесточением. Подростки отличаются тем, что умеют легко «проесть» все родительские защиты. Они владеют теми психологическими навыками, которые недоступны маленькому ребенку. Они точно знают, где у кого слабые места. Подростки пользуются этим не то чтобы специально, но, поскольку у них уже появился экспертный взгляд извне, они хорошо знают, от чего родители дергаются, и бьют в эти места. Иногда они делают это в рамках психологической защиты, когда родители на них давят, посылают отрицательные сообщения, а они в ответ защищаются: «Ты меня так, и я тебя так. Ты у меня черный лак отобрала, не разрешила закачать игру, а я тебе сейчас скажу такое, от чего ты задергаешься».

Подростку очень важно быть состоявшимся, в том числе в отношениях с родителями. Поэтому если вы переходите на армрестлинг, то подросток будет побеждать любой ценой. Часть подростковых самоубийств происходит назло: «Сейчас я это сделаю, и они у меня попрыгают». При этом ребенок наивно уверен, что он на все это будет смотреть со стороны, это случится с ним не навсегда. Иногда отступить – не значит сдаться. Не всегда с подростком нужно биться там, где возникла боевая ситуация.

Хождение без шапки зимой – это одно из тех прав, которое подросток пытается отбить первым. Некоторым хочется отбить именно право, мол, я достаточно взрослый, чтобы решать, носить мне шапку или нет,

Ложиться спать, когда хочет; не есть суп, потому что это исключительная гадость; красить ногти лаком, – подросток отбивает права и привилегии, он должен это делать. Он не может быть управляемым, хотя нам это страшно неудобно.

Возможна гибкая система договоренностей. Некоторые диетологи считают, что суп и салат из свежих овощей – это нечто похожее. Если вам не принципиально, будет ли ребенок ходить в шапке и есть суп, может, он и будет есть суп, но зато непременно найдет что-нибудь такое, что вам как раз принципиально, и именно вокруг этого будут развернуты боевые действия. Неважно что, важно «по-своему».

По всем хозяйственным вопросам должен быть заключен письменный договор. У родителей постоянный фокус на хозяйстве, потому что это их зона, а у ребенка фокус направлен на что-то другое. Сместить фокус подростка на хозяйство можно только ценой невроза. Если ребенок подросткового возраста фокусируется на хозяйстве, это значит, его хорошо «проели». Какая-то доля забывчивости должна быть, это нормально. Мужчины тоже так себя ведут.

Подросток часто на вопросы отвечает «не знаю». Вы тоже не всегда сразу понимаете, почему сделали то или другое. Однако вы подумаете и сформулируете ответ. Ребенку может понадобиться помощь в формулировании. Ответ «не знаю» – честный в этом случае. Ведь у подростков меняется не только гормональный ряд, у них меняются мотивы поступков, форма осознавания, – это как превращение из гусеницы в бабочку. У подростков меняется ведущая железа внутренней секреции, которая отвечает за весь обмен веществ, – был тимус, а становятся железы, как у взрослых. Ребенок в подростковом возрасте сам себя не знает, сам себя узнает, и совершено не случайно, что у человека такое длинное детство. Подростки, которые в этот период оказываются в незащищенной жизненной ситуации, без семьи, вынуждены зарабатывать, вырастают либо хорошими людьми с твердым стержнем, либо очень жесткими, либо с обедненным внутренним миром.

В этот период необходимо иметь защищенную взрослыми ситуацию, когда подросток не отвечает за себя целиком, за собственный быт, когда есть только определенная сфера ответственности. Подростковый возраст сложен тем, что создание выглядит взрослым, у него вид, пол, размер, аппетит, замашки взрослого существа, но взрослым оно не является. Подросток может взрослым голосом толкать взрослые речи, по-взросло-му обороняться, но это не взрослый человек. Но самое главное, что он не только выглядит как взрослый, он и ощущает себя как взрослый. Но таковым не является. Он станет взрослым ближе к совершеннолетию.

Если подросток воюет, главное – не впасть в ступор. Первая реакция – это болевой эмоциональный шок. Подросток пронзает насквозь систему ценностей родителей. Внутренний ответ для себя – «мы с тобой об этом поговорим через 10–25 лет», но если вы такое скажете вслух, вы его обидите смертельно. Нужно стараться сохранить отношения, не наговорить в пылу битвы непоправимых слов. То, что вы можете сказать в момент, когда подросток пробьет вашу эмоциональную защиту, очень глубоко ляжет на подсознание и восприятие и негативно повлияет на отношения в дальнейшем. Если вы видите, что вас достали, проели, надо просто устраниться от контакта, так как у вас слишком разные весовые категории. Иногда возникает истерическое взаимодействие людей, которые друг друга очень любят, но порушенные в момент конфликта отношения могут очень долго причинять боль.

Родители должны иметь некоторые внутренние установки, чего они не собираются делать с подростком, помня о своих собственных небеспроблемных моментах взаимодействия с родителями; можно даже зафиксировать свои воспоминания в дневнике. Нужно понимать, что подросток, который наносит удары, – это просто ребенок, который сам за себя не отвечает.

Задача этого возраста – постепенная передача ответственности за свою жизнь ребенку в руки. Сначала нужно перестать смотреть, доел ли он кашу. Потом передать ответственность за уроки, за то, что он надел.

Если к 14–16 годам в отношениях сохраняются сферы, которые родители пытаются жестко контролировать, – это почва для конфликта. Если родители следят за диетой ребенка, там будет конфликт; за гардеробом, настаивая на своем выборе, – там будет конфликт. Все сферы, где родители не желают отпускать контроль из собственных рук, потенциально могут быть очень конфликтогенными. Подростковый период – не время тотального контроля.

Чем лучше ребенок в этом возрасте относится к себе, тем лучше он будет относиться к родителям, к братьям и сестрам, тем выше у него старт в отношениях с ровесниками. Нужно понять, чем родители могут эти самоощущения подтачивать. Несмотря на все конфликтные моменты, когда ребенок выстраивает защитные стеночки, шипит, кусается, не слушается, все равно он очень тесно связан с родителями, он очень чувствителен, все слышит. Подрывать контакт может критика друзей, отторжение его интересов, агрессивное непонимание, сравнение не в его пользу. Очень сильно подкашивает отношения отсутствие кредита доверия. «У тебя тройка – тройка это твоя оценка. Ничего выше тройки тебе не получить».

Критика внешности действует очень сильно. На внешности у любого подростка пунктик. Им всем кажется, что они страшно некрасивые, независимо от реальных внешних данных. Не дай Бог, какое-то неосторожное слово! Они выпускают шипы, но это следствие хрупкости.

Поддержать отношения могут противоположные действия – посоветоваться, спросить мнение, доверительно выслушать. Если вы в течение подросткового возраста ваших детей сумеете лучше понять ваших родителей и что-то им простить, если еще не простили, то это огромный ресурс. Иногда только, когда собственный ребенок достигает подросткового возраста и начинает мочалить родителей, можно оценить какое-то поведение своих родителей.

Надо дать понять подростку, что он нужен семье духовно, что семья его любит: «Нам всем очень интересно, что ты говоришь». Очень важно, когда ребенок достигает подросткового возраста, уметь менять фокус жизненных оценок. Если мы все время будем концентрироваться на проблемах, нам будет тяжело и ребенку будет тяжело с нами. Необходимо уметь перефокусироваться с того, что с ним сложно, на то, что хорошо получается. Не забыть о проблемах, а отодвинуть их в сторону.

Иногда наладить в семье мир нам мешает склонность доводить все до конца, гнуть свою линию поведения. Где-то нужно отступить, оставить конфликт нерешенным. Смотришь, вещи в шкафу развесили, – а воевали бы, неизвестно, чем бы дело закончилось. Может, они оказались бы порезанными на мелкие лоскутки.

Не все нужно дожимать. Некоторые вопросы решаются сами собой по ходу времени. Если фокусироваться только на проблемных точках и не видеть точек роста, то все воспоминания подростков могут окраситься в негативные тона. Если возникла ссора, поругались, – остановитесь, если есть возможность, переключитесь. Перенесите спор на завтра, не дожимайте его. Жалко тратить время на конфликт по разбору шкафа.

Важно культивировать семейные зоны, которые приносят ребенку радость, – посмотреть фильм всей семьей, пойти на выставку, в кафе посидеть, выехать на природу… Ведь подростки – довольно большие люди, с ними интересно!

1.2. Подростковый возраст: путешествие и приключение
(по материалам семинаров и тренингов Е. Бурмистровой для родителей и всех желающих)

Существует социальный миф об этом ужасном, страшном, опасном подростковом возрасте. И иногда родители, думая, что сейчас будет что-то нехорошее, сами создают ситуации, в которых подростку непросто вести себя адекватно. Родительский страх, напряжение, ожидание чего-то плохого выражаются в тревожности, в избыточном контроле, что делает подростка более трудным.

Процесс взросления – это интересное приключение для родителей. Подростковый возраст действительно специфический, потому что очень многое меняется в теле ребенка: меняется гормональная регуляция, происходит физиологическое созревание, скачет гормональный фон, который влияет и на эмоции, и на поведение, и на физиологическое состояние. В обгцем-то, нельзя назвать подростковый возраст гладким и спокойным периодом – многое действительно меняется, и независимо от родителей. Обычно родители не любят то, что они не контролируют. Подростковый возраст контролировать нельзя.

У вас еще год назад был ребеночек, запах имел детский, а теперь это дядечка, фактически с усами. За год – ростовой рывок 15 см со всеми вытекающими. Или была маленькая кроткая девочка, а теперь вы смотрите на нее сзади: «Что это за женщина идет? О, а это моя дочка!» Это резкие изменения: был ребенок – стал выглядеть как взрослый, но по сути остался еще ребенком. Недаром процесс этих изменений называется переходным возрастом. Кто куда переходит? Ребенок переходит из детского состояния в следующий возраст – его еще нельзя назвать взрослым.

Подростковый возраст – это выкукливание, вылупление из куколки. Из кокона появляется совершенно новое существо. В него ребенок входит одним, дальше он в коконе подросткового возраста переваривается, вырастает и потом выходит совершенно в другом статусе, с другим внешним видом, с другими внутренними качествами. Это, конечно, приключение.

Как мы его переживаем, как его переживает ребенок, зависит от очень многих факторов.

Сейчас ученые во многих странах – физиологи и другие медики – наблюдают, что подростковый возраст помолодел, причем за последние 20–30 лет помолодел изрядно. Если 30 лет назад психологи и физиологи считали, что начало подросткового возраста – 12–13 лет у девочки и 13–14 лет у мальчика, то теперь приметы подросткового состояния – и физиологические, и психологические (это разные пласты) – можно наблюдать у девочек 9-10 лет (3–4 класс) и мальчиков 9-10 лет. Это огромный скачок.

Точно так же помолодели все кризисы. То, что мы раньше называли кризисом трех лет (кризис «я сам»), сейчас мы наблюдаем у двухлетних детей. Объяснений достоверных нет, но действительно, дети раньше взрослеют, раньше созревают. Однако ускорилось физиологическое созревание, а психологическое – нет. Ребенок уже выглядит как взрослый, физиологически имеет статус подростковый, а психологические структуры не успевают созреть – в этом одна из особенностей кризиса. Главное, что помолодевший подростковый кризис застает родителей врасплох. Они думали, что есть еще пара лет, а уже и подростковое противоречивое поведение, и подростковые скачки эмоций. И на собрании в четвертом классе учитель говорит: «Родители, не пора ли пользоваться средствами от потливости – в классе стоит запах». Они действительно вырастают, неожиданно для нас и, конечно же, неожиданно для самих себя.

И им сложно не то что справиться со своим текущим состоянием, но даже увидеть, оценить его. Как в «Алисе в Стране чудес»: «Я превращаюсь…» – «А в кого превращаешься?»

Процессы сложные. И нелегко провести аналогию с собой в этом возрасте, потому что мир и все вокруг меняются. Но все равно одна из основных рекомендаций для родителей – попробуйте вспомнить себя подростком. Вспомнить с внешней стороны, что вы делали, т. е. что делал тот подросток, которым вы были, и попробовать, может быть, вернуться к кусочкам опыта. Трудность в том, что подростковый возраст неоднородный. Это длинный период жизни – несколько лет. И если воспоминания позднего подросткового возраста – 14, 15, 16 лет – уже доступны, то воспоминания острого периода – гормонально острого – 11, 12, 13 лет, как правило, не представлены или фрагментарны.

Тем не менее, если ваши дети входят в подростковый возраст, прежде всего пора начинать вспоминать собственный опыт этого периода. Поговорите с кем-нибудь, кто вас помнит в том состоянии: с родственниками, с кем-то из друзей, с братьями-сестрами; вы узнаете много нового, неожиданного и лучше станете понимать, что происходит с вашим ребенком.

Собеседник: Часто подростки грубо отвечают и никакого почитания к родителям уже не испытывают. Людям (особенно православным) приходится непросто, когда ребенок кричит, перечит, не слушает; когда его «несет». Что делать? Стоит ли обрывать подростка? Стоит ли продолжать с ним беседу, когда он не готов к этому?

Екатерина: Это называется на психологическом языке потеря эмоционального контроля.

Повторю, первое, что я рекомендую, – это вспоминать себя и собирать воспоминания о себе, о том, когда вы были подростком, а базовое (ноль, нулевой уровень) – понимать, вы сами сейчас в спокойном состоянии, адекватны или уже совсем не спокойны, и ваши эмоции тоже кипят. Подростковый возраст ребенка – это испытание на эмоциональную крепость родителей. Ребенку положено быть эмоционально нестабильным, особенно если созревание происходит быстро. У него такие гормональные скачки, что мало не покажется никому. Если взрослому человеку вколоть те гормоны, которые гуляют в крови у ребенка, спокойствия не будет никакого. И поэтому должен быть кто-то, кто его уравновешивает. Если ребенка «несет», правильная реакция родителей, т. е. которая не усугубит, не будет эскалировать ситуацию, – это прежде всего сохранять спокойствие. Если вы заразились эмоцией подростка, если вы «поймали» эту эмоциональную волну и ею захвачены, скорее всего, эмоциональная реакция не будет правильной, и ситуация будет повторяться, и с каждым разом сильнее и сильнее.

Иногда в семьях, где есть подростки, доходит до страшной истерии. Ребенок кричит или как-то провоцирует – у него вызывающее эмоциональное поведение. И родители, вместо того чтобы отвечать, сохраняя внутренне спокойствие, спокойствие теряют. Особенно сложно тем, кто придерживается православных ценностей: у них есть идея о структуре, иерархии в семье, что должно быть послушание, и это абсолютно правильно. Но подростковый возраст предполагает вызов семейной структуре. И правильный ответ семьи, семейной системы – показать, но не лобовыми методами, что есть границы, есть иерархия и где-то ты должен слушаться.

Если на провокации ребенка отвечать в лоб, будет скандал. Будет конфликт, и конфликт повторяющийся. С одной стороны, нужно спокойствие, а с другой стороны, родителям подростка придется научиться выставлять границы.

Основная задача подросткового возраста – понимать границы взаимодействия с самим собой, со сверстниками, с другими людьми.

И основное испытание – это проба границ. Растущий ребенок идет и пробует: так можно? а так – можно? где у мамы кнопка? так с ней можно или нельзя? И очень важно показать, как можно, а как нельзя, не впадая в эмоционально окрашенное состояние, но в то же время не залезая за ледяную стену эмоциональной отстраненности.

Собеседник: Наверное, это тоже палка о двух концах: если отходить, уступать позиции в тот момент, когда происходит конфликт со стороны ребенка, когда подростка несет, то – раз уступишь, два уступишь, а потом уважение исчезнет совсем.

Екатерина: Но в то же время, не уступая совсем, мы приучаем ребенка к невозможности компромисса. Это сложный танец – взаимодействие с подростками. Если мы уступаем, подавляем себя, свои желания, бесконечно прогибаемся, мы даем ему неправильный опыт. Но если мы всегда непреклонны, не уступаем ни на секунду, то мы показываем, что договориться невозможно. Если у вас голова не отказывает в тот момент, когда возникают напряженные ситуации, можно думать на два шага вперед. Например, есть вопрос: можно или нет пойти в кино, и мы решаем его. Но дальше мы решаем более глобальный вопрос: можно ли договариваться, когда есть разные точки зрения, когда один считает, что можно, а другой считает, что нельзя. И в подростковом возрасте либо у вас возникнет диалог с уже выросшим ребенком, либо этот диалог прервется и уже может не восстановиться во взрослом возрасте.

Собеседник: Очень часто подростки не готовы разговаривать даже в спокойном состоянии, не готовы делиться своей жизнью с родителями. Кажется, еще вчера ребенок приходил из школы, рассказывал про своих друзей, отношения с учителями, рассказывал какие-то смешные эпизоды на переменках, и тут вдруг – раз! – и умолк. И вытащить из него даже клещами невозможно никаких подробностей. Что делать?

Екатерина: Это называется «закрой дверь в мою комнату». Тут возможно понимание, понимание и еще раз понимание. Очень сложно, когда родителям говорят: «Мама, отстань. У меня нет времени. Это моя комната – закрой дверь, убери младших». Подростки могут быть очень злы, т. е. звучать зло, обороняя свои рубежи.

Очень важно понимать, что это не конец, – это начало нового периода отношений с выросшим ребенком. И это совсем не показатель того, что отношения безнадежно испортились.

Мне кажется, что ребенку нужно дать в известной степени отстраниться – это значит, что вы совсем его отпускаете и ничего про него не знаете. Вы очень внимательно смотрите, слушаете и наблюдаете, но вы не лезете. И тогда ребенок не строит толстые стены.

Сравним с куколкой: для того чтобы превратиться, нужно отделиться. У ребенка очень тесная связь с родителями, ребенок от них очень зависим. Но ему нужно вырасти во взрослого человека, и для этого нужно немножечко отдалиться от тех, с кем ты так связан. Обычно ребенок в этом возрасте отдаляется от родителей, и особенно сложно дается отдаление от родителей своего пола. В этом девочкам может быть сложнее, чем мальчикам, потому что мамы ближе у девочек, а папы, как правило, дальше – они на работе. Папы с мальчиками изначально имеют большую дистанцию, чем мамы с девочками.

Закрытость подростка означает, что он меняется. И родителю это тревожно, он пытается преодолеть закрытость, а ребенок начинает не пускать. Важно сказать: «Да, иди. Хорошо, я не буду заходить. Но ты знай, я готов с тобой поговорить, я готов тебя послушать, мне интересно, что с тобой происходит. Когда у тебя будет желание, скажи мне, и мы найдем время поговорить». Следует понимать, что и в подростковый возраст, и в любой критический период прямые меры не работают, они вызывают сильное противодействие. В этих случаях кратчайший путь не всегда прямой.

Собеседник: Иногда подросток говорит очень обидные и резкие фразы, например, про младших: «Надоели! Уйдите отсюда!» – или про родителей: «Ты ничего не понимаешь! Ты ничего не знаешь!» Но на самом деле в душе же у них не так? Они говорят не совсем то, что чувствуют?

Екатерина: В этот момент они чувствуют именно так. Хотя бы часть из них так чувствует. Нужно понимать, что это не вся правда про ребенка. Правда, но не вся. И в тот момент, когда ребенок говорит: «Надоели! Уйди! Отстань! Я вас ненавижу!» – это не весь ребенок.

Внутри страшно звучащего внешне взрослого человека есть маленькое существо, которое очень нуждается в заботе, маленький ежик, который выпустил колючки и не хочет их убирать. И надо научиться подходить к этому колючему существу в те моменты, когда оно готово впустить. Раковина и колючки – это образы разных состояний подростка, и этих состояний – целый веер. Ребенок бывает такой, такой и еще такой. Он всегда разный.

Полезно видеть в это время с какой «частью» подростка вы имеете дело. Иногда разговариваешь с человеком, и человек – нормальный, вменяемый, даже взрослый, интересный, и вдруг – раз – в глазах что-то изменилось, и пошли другая речь, другой тембр и другая эмоция.

Есть психологический термин – амбивалентность; даже поливалентность – многогранность. И у этой многогранности состояний подростка есть психофизическая основа. Ему самому тяжело. Представляете, когда внутри так штормит? Я думаю, женщины, пережившие климактрический период, понимают лучше. Более молодым полезно вспомнить, насколько нестабильно эмоциональное состояние в первом триместре беременности. Мужчинам может быть более близок образ алкогольного опьянения. Периодически гормоны бьют в голову подростку так, что он действительно становится абсолютно другим. И это не его поведение, это не то, что делает он, – это то, что с ним происходит, и он еще не умеет этим управлять.

Чтобы мирно жить с подростком, нужно попробовать включиться в эту специфику.

Необходимо понимать:

а) специфику возраста;

б) специфику эмоциональных состояний.

Когда вы рожаете ребенка, вы должны понимать, как его кормить, какие лучше памперсы использовать. И в этот новый период нужно приобрести определенную компетентность. Читайте книги о подростках.

Собеседник: Очень беспокоит то, что подростки ничего не хотят. Еще вчера они с удовольствием ходили в театр, занимались спортом, в кружках – теперь отказываются категорически. Что происходит с ребенком? Почему ему ничего не хочется?

Екатерина: Нормальному ребенку не должно хотеться учиться в этом возрасте. Как говорит наш замечательный знакомый священник, «мозг в это время переходит в седалище». Действительно, происходит сдвиг мотивов, сдвиг ведущих устремлений подростка, и это обусловлено тем же самым гормональным статусом. Начинают интересовать ровесники, причем ровесники противоположного пола. И это гораздо интереснее, чем математика или поход в театр. Тревожиться нужно, если этого не происходит. Если происходит что-то такое, что очень неудобно, беспокойно для родителей, это значит, ребенок взрослеет, становится старше. Это созревание настолько выраженное, настолько бурное, что полностью сметаются все возможности учиться. На первый план должны выходить отношения со сверстниками, какие-то события личной жизни, забота о внешнем виде. Это нормальные состояния, нормальные признаки подросткового возраста. Родителям, конечно, это неудобно.

В острый период созревания (он длится год, полтора— зависит от интенсивности) ребенок выезжает в учебе на том, что он знал до этого. Поэтому если у вас есть возможность, создавайте какую-то базу знаний, чтобы у вас было на что опереться. Но, создавая базу и думая о подростковом возрасте, нужно понимать, что дети, систематически перегруженные и лишенные досуга (а это очень многие городские дети), могут очень сложно проходить подростковый возраст. У них может возникать желание освободиться от оков образования, воспитания и развития, и это будет остро. Хорошо, если во все периоды у ребенка есть какое-то свободное время.

Собеседник: Многие родители, особенно в крупных городах, считают, что ребенка в подростковом возрасте лучше загрузить как следует: спортом, или английским, или чем-то еще полезным, чтобы он не таскался по улицам. Опасно.

Екатерина: Загрузить можно, но нельзя ждать, что подросток будет делать это с энтузиазмом, радостно. Он будет сопротивляться, прогуливать иногда, говорить, что этого не хотел. Идеально, если эта загрузка будет его выбором. Например, можно давить, а можно сделать так, чтобы у ребенка было ощущение, что это его выбор. Скажем, бассейн или борьба – и то и другое развивает физически, но можно предложить выбор: «Ты сам выбираешь. Фитнес? Хорошо. Я тебе покупаю полугодовой абонемент» (или: «Мы договариваемся, что ты сколько-то времени это делаешь»). Хорошо бы дождаться просьбы от ребенка. Многие занятия являются либо желанными, либо престижными. И может быть, он сам о чем-то попросит, тогда сам за это и будет отвечать. Подростки очень ценят самостоятельность и когда к их мнению прислушиваются.

Собеседник: Все это, конечно, очень сложно, потому что скоро, например, ГИА, или какие-то другие экзамены, или что-то еще, и кажется, что ты все упустишь. Сейчас он не хочет идти на дополнительные по химии или по математике, а завтра он получит два на экзамене, и все его будущее уйдет коту под хвост…

Екатерина: Можно привести лошадь к воде, но нельзя заставить ее пить. Мы можем создать все условия, чтобы ребенок учился, даже физически его притащить на занятия к репетитору по химии – и ничего не получится. Ребенок взрослеет, и все меньше и меньше вы его можете заставлять, и все больше и больше он должен сам себя приучать. Это бесконечная история: мы заставляем – и взросление откладывается, потому что мы решаем за ребенка, мы его волевые усилия подменяем своими.

Сейчас, с одной стороны, подростковый возраст помолодел, а с другой стороны, на социальную сцену выходит более инфантильное поколение. Причем еще 20 лет назад, в те самые неблагополучные девяностые, молодые люди были гораздо более взрослые, потому что им приходилось думать о сегодняшнем, о завтрашнем дне. Сейчас времена более благополучные, и родители часто могут дать детям больше в материальном плане – и больше за них решают. Очень часто ребенка дотаскивают до университета или института и сдают. Дальше обычно влияние родителей уже заканчивается. Все, что раньше дети переживали в школе, а к институту подходили уже осмысленно, теперь переживают в институте. И начинаются синдром первокурсника, бросание одного университета за другим, сложности с формированием воли, с целеполаганием. Мне кажется, лучше решить ситуацию на стадии ГИА, сказать: «Тебе тройка— нормально? Ты не хочешь репетитора? Хорошо, не надо», – и не приставать к нему.

Что касается общегосударственных экзаменов – ГИА и ЕГЭ, – слава Богу, сейчас во всех школах детей очень хорошо натаскивают учителя. В этих областях школа продолжает делать то, что она должна, а именно – мотивировать к обучению. Учителя очень заинтересованы в успешной сдаче ГИА и соответственно нагнетают: «Давайте, готовьтесь; вы не сдадите; это важно». И к ГИА многие дети мотивированы, они сами, если вы не предложите раньше, придут и попросят: «Мама, у всех репетиторы, а ты чего меня не дергаешь?» И мама может сказать: «Ты хочешь репетитора? За деньги? Я подумаю. А ты мне будешь помогать, если у тебя будет репетитор?» Не надо бежать впереди и предлагать пять репетиторов немотивированному ребенку.

Собеседник: Все равно страшно. Кажется: а вдруг не придет, а вдруг не скажет «хочу», а потом будешь виноват.

Екатерина: Родители всегда виноваты. Как бы родители ни поступили в подростковом возрасте в определенный период времени, ребенок скажет: «Вы сделали неправильно». Поступи вы противоположным образом, ребенок тоже был бы недоволен. Это такой период. Время, когда ребенок придет и скажет: «Мамочка, спасибо тебе большое! Папочка, спасибо тебе большое!» – будет сильно позже – в 25, а то и в 30 лет.

Запомните: не надо ждать благодарности прямо сейчас. Должно случиться что-то экстраординарное, сверхтревожное, чтобы родители услышали слова благодарности от подростка. Ребенок должен очень испугаться, чтобы поблагодарить родителей. Или какой-то духовный опыт должен прийти, но это нам не подконтрольно. Обычно подросток не благодарит, потому что не видит контекста того, что для него делают. Для него это нормально – как дыхание.

Собеседник: В нашей школе в седьмом классе некоторые родители стали платить детям за учебу: получил пятерку – пятьсот рублей, получил тройку – минус пятьсот рублей. Одна мама платила за успешные отметки в семестре, другая – за текущие. Платят за домашнюю работу по хозяйству; пропылесосил – столько-то денег, помыл посуду – столько-то. Насколько это работает и стоит ли это делать вообще?

Екатерина: Родители – сами творцы своего счастья, и здесь полная свобода творчества: что вы хотите, то вы и можете делать в семье. Но последствия тоже будут ваши. Я отчасти являюсь экспертом по этому возрасту и выскажу свое мнение, с которым необязательно соглашаться.

Да, подростковый возраст – это период, когда ребенку полезно учиться распоряжаться деньгами и ему полезно иметь собственные средства. Вопрос, как вы это позиционируете. Мне представляется более правильным, если ребенок учится без вознаграждений, потому что, если мы ему платим за хорошие оценки, это вроде бы нужно нам. Но некоторые их тех, кто мотивирует детей деньгами, говорят: «Мы хотим показать, что если хорошо работать, будет высокая зарплата. Будешь плохо работать – у тебя будет низкая зарплата». И такая аналогия допустима. Но очень сложно удержать эту систему. Ребенок начинает требовать все больше и больше. Ему уже мало пятиста рублей. Он говорит: «За пятерку в четверти мы поедем с тобой туда-то и туда-то», – и запускается процесс выдаивания средств из родителей, который не приносит радости. Очень многое зависит от того, какой ребенок, какая оплата, и вообще, как все устроено в семье.

Если думать о поощрениях, я бы использовала немного другую систему. Мне кажется, крайне полезно, если у ребенка есть какая-то сумма карманных денег на неделю, минимальная, не очень большая, но соразмерная тому образу жизни, который ведет семья, и той школе, в которой учится ребенок. Плюс к ней ребенок может заработать. Вычеты – только при глобальных нарушениях. Скажем, у тебя есть столько-то карманных денег и есть некоторый объем домашних обязанностей. Повторю, нельзя давать конкретные рекомендации – люди разные, семьи очень разные, дети разные. Важно, чтобы ребенок не только получал что-то из семьи, но и сам в нее вкладывался. Это сложно, но с подростком можно говорить о том, что сколько стоит, только не невротически и не очень много: «Семья с тобой делится частью своего благосостояния. Ты кушаешь, одеваешься, у тебя есть платные занятия, репетиторы, поездки. Но ты тоже чем-то делись. Ты ведь можешь сходить за картошкой и принести тяжелые бутылки с водой? Здорово. Давай ты будешь это делать, а мы запишем, что это твоя обязанность. Ты можешь выгуливать собаку или помогать с другими делами? Пожалуйста». Это система взаимообязанностей. Возможны премии. Если ребенок сделал что-то сверх, например, кроме пола, помыл еще и окна или сантехнику, т. е. то, что не должен был, можно его поощрить: «Мы можем тебе дать побольше денег, потому что ты постарался сверх, а тебе нужно в кино, нужно в кафе, нужно купить подарок другу». Может возникать сложная система взаимных обязательств.

Если подростку не давать денег вообще, это не совсем правильно. Если давать неограниченно, – тоже неоднозначный результат, скорее нехороший. Очень разные дети, очень разные родители, очень разные доходы в семьях. Смотрите, как вам кажется гармонично. Нельзя пользоваться все время внешними рекомендациями. Обычно родители интуитивно понимают, что им подходит, а что нет.

Собеседник: Ребенок обязан учиться, обязан помогать по дому…

Екатерина: Кому?

Собеседник: Родителям.

Екатерина: А жизнь чья?

Собеседник: Ребенка.

Екатерина: Очень важно передоверить ответственность. Если мама говорит: «Ты мне обязан получать пятерки», – это тупиковая модель. Для 1–3 класса, может, пойдет. А дальше он обязан себе самому – это его жизнь. «У тебя тройки? Хорошо. Но имей в виду, что к ЕГЭ я тебе репетиторов нанимать не буду. Пойдешь со своими баллами ЕГЭ туда, куда сможешь поступить.

Давай посмотрим, куда можно пойти. Если у тебя такие оценки, я тебе не буду брать репетиторов, потому что это бесполезно. Это твоя жизнь, это твоя ответственность. Я тебя очень люблю. Я не хочу, чтобы ты делал ошибки, но я не буду тебя заставлять». Это волшебное правило: как только перестаешь заставлять, ребенок думает: «Почему меня никто не заставляет, меня никто не торопит, никто не висит над душой?» – и он начинает идти ножками, сам. Но не сразу. Период «провисания» есть, и иногда очень значительный.

Собеседник: С какого возраста стоит давать карманные деньги?

Екатерина: Это зависит от школы. Карманные деньги стоит давать не позже, чем они появляются у большинства одноклассников. Не надо делать из ребенка белую ворону. То же самое с мобильными телефонами. Когда покупать мобильный телефон? Примерно тогда, когда он появляется у большинства одноклассников.

Собеседник: Что делать, если ребенок ничем не хочет заниматься? Он ходит в школу, все в порядке, но после нее хочет просто сидеть дома, заниматься своими делами в своей комнате. Насколько стоит ребенка вытаскивать куда-то, если еще вчера он был активным и подвижным, а сейчас он никаких опасений у родителей не вызывает, но ничего ему не хочется?

Екатерина: Вопрос времени и количества занятий. Мне кажется, нужно исходить из того, что досуг должен быть. У ребенка в подростковом возрасте должно быть узаконенное свободное время, иначе он его будет выгрызать сам. Это все-таки ребенок, хотя и выглядит как взрослый, но еще не взрослый. Сейчас детей стараются загрузить так, чтобы у них не было ни кусочка свободного времени. Но это детство, а в детстве человек должен расти, зреть, формироваться. Если мы будем бесконечно нагружать ребенка, он будет бесконечно тратить силы, и это может в будущем выйти боком, потому что часто люди, которые скидывают ярмо родительской опеки, в 18–20 лет говорят: «Я вообще не читал книг, не гулял с друзьями, у меня не было никакого времени подумать….» Время безделья, когда ребенок ничего не делает, – это как сон для мозга. Мы тоже не заставляем себя все время бодрствовать – мы понимаем, что это нас очень быстро истощит. Должна быть деятельность – и должно быть безделье, отдых; должна быть нагрузка – и должна быть разгрузка. И как раз очень важно установить ритм, который будет сообразен количеству сил ребенка, его психофизическому типу, его желанию, мотивированности, способностям.

Конечно же, бывают сбросы в обратную сторону, когда подросток месяцами, неделями ничего не делает. Возраст нестабильный, они могут свалиться в депрессию. Речь не о том, что ребенок ничего не должен делать. Нагрузка должна чередоваться с отдыхом. И расписание, если вы строите его еще вместе с ребенком, можно регулировать. Например, сказать: «Смотри, у тебя завтра тяжелый день – восемь уроков, а потом еще тренировка. Ты потом обязательно поотдыхай». Мы учим ребенка строить свое расписание, учим его страховать себя от перегрузок и видеть, где он себя не догружает.

Собеседник: Что делать, если девочка вдруг в подростковом возрасте стала неряхой? Был аккуратный ребенок, аккуратно собирала портфель, аккуратно складывала свои вещи, всегда ходила чистой, с опрятными волосами, – и вдруг полный хаос в комнате, все вещи валяются как попало, на столе бардак, волосы сальные, свисают налицо… Что происходит?

Екатерина: Вылупляются из кокона. Беспорядок в комнате подростка – это одна из примет того, что подросток начал отстаивать свою территорию и он хочет, чтобы на его территории были его законы и его порядок. А поскольку мамин порядок – это настоящий порядок, то порядок подростка какое-то время будет противоположным. Есть такой шуточный тест: что можно найти в шкафу или под кроватью подростка?

Мне кажется, такой специфический «порядок», должен быть предметом шуток в семье. Опять же мы все по-разному живем: у кого-то есть своя комната, у кого-то нет – они делят ее с братом и сестрой или с бабушкой. Это разные обстоятельства. Но ту свободу, которую мы можем предоставить в наших обстоятельствах, лучше дать. Тому, кто в семье отвечает за порядок, нужно запретить мыть полы и убирать в комнате у подростка. Пусть там вырастут кусты, паутина, ежики протопчут свои дорожки. В какой-то момент ребенок скажет: «Это слишком…» Это такой период. Он, конечно, может затянуться, и у мальчиков он гораздо длиннее, к сожалению, чем у девочек, потому что мальчики менее внимательны к внешним проявлениям. Но потом обычно человек сам начинает создавать не хаос, а какой-то порядок.

Собеседник: Насколько затянуться?

Екатерина: Годы, годы.

Собеседник: Это, действительно, годы?

Екатерина: В хорошем варианте это месяцы.

Собеседник: Но это не признак того, что ребенок останется неряхой на всю оставшуюся жизнь?

Екатерина: Совсем нет. Бывает, комната у ребенка просто страшная, а потом пройдет полгода, и этот же ребенок говорит: «У меня тут был порядок и в шкафу, и на столе. Кто положил сюда огрызок яблока?» – т. е. ему уже не все равно, он начал по-другому относиться к себе. А сальные волосы, растянутые футболки, капюшоны на голову, кепки с козырьком, где не видно лица, грязные кеды от того, что они стесняются своего тела.

Собеседник: Чем помочь ребенку?

Екатерина: Не давить. Если вы будете давить и заставлять мыться, менять одежду, говорить: «У тебя хорошая фигура – надень обтягивающее, а не эту хламиду», – вы только усилите сопротивление. Нужно помнить, что все прямые методы работают против. Если он не моется, стоит подумать: «Ага. Он не моется», – и дать себе паузу.

Что же можно сделать? Можно сказать: «Знаешь, мы идем туда-то. Если ты хочешь идти, пойдем, но мы не можем идти с тобой в таком виде». Иногда такое срабатывает, иногда нет. Иногда ребенок настолько уверен, что он должен выглядеть именно так, что это невозможно изменить. Тогда можно сказать: «Хорошо, не причесывайся, но хотя бы переодень футболку». Можно ввести правило, что в вещах, которые пахнут, нельзя появляться на людях. Можно сказать: «Ты можешь ходить как угодно, но если ты хочешь попасть в определенные места, ты должен что-то с собой сделать: причесаться, переодеть драные джинсы, сменить футболку». Они выбирают то, что им идет, как им кажется, и очень жестко обороняются. Если сказать девочке, которая влезла в джинсы и не хочет вылезать: «Надень юбку и пойдем в храм», – она не пойдет. И возможно, нужно не давить, а сказать: «Ладно, давай возьмем платок или накидку и ты повяжешь поверх. Иди в джинсах». И пережить период, когда она готова жить только в джинсах. Он обязательно сменится, и вы будете покупать бесконечные колготки.

У мальчиков это затягивается на более долгий срок. Они начинают заботиться о себе, только когда появляется заинтересованность в том, как на них реагируют девочки.

Важно понимать, что это не клиника, это не навсегда и это не признак родительского поражения (видя свое чадо в майке, немытое, многие думают, что они неудачники, что все пропало и, как родители, они не могут повлиять на ребенка). Ребенок ищет самостоятельности. Он пробует самовыражаться такими способами. Иногда уместен юмор. И лучше молчать, если вас не спрашивают, потому что любые высказывания могут вызвать жесткую реакцию, и период затянется. Порой самый действенный ответ – это отсутствие ответа. И нужно понимать, что за всеми этими опытами у ребенка стоит огромная тревога за себя: какой я? красивый ли я?

Собеседник: Многие девочки в подростковом возрасте переживают: «Ой, у меня толстые ноги! Ой, у меня длинный нос!» – начинают стесняться, сильно беспокоятся по этому поводу. Что делать? Как помочь?

Екатерина: Мне кажется, нужно говорить: «Ты у меня такая красивая! А прыщи у всех отвратительные. И нет девочки в твоем возрасте, которая бы не переживала за форму ног и длину носа». Можно, как будто не адресуя ребенку, а обсуждая между собой, сказать подруге: «А помнишь, как мы в 6 классе обсуждали, у кого ноги толще, у кого тоньше? Помнишь, как ты считала, что ты некрасивая?» Иногда то, что не адресовано ребенку, а звучит при нем, он воспринимает на 100 %. Такое косвенное подтверждение красоты.

Тревога по поводу внешности – это нормальная примета подросткового возраста. Ребенок начинает заботиться о своем внешнем виде, экспериментировать. Важно не пропустить момент, когда тревога становится слишком сильной и ребенок скатывается в невроз. Очень опасная тенденция – погоня за худобой. Девочки все кажутся себе толстыми и не едят – а это опасно. Нужно понимать, когда пора включиться, когда нельзя не включаться.

А в целом, если есть возможность, по многим вопросам ребенка лучше оставить в покое, мягко страхуя его эксперименты с внешностью, с самостоятельностью. И то, что хочется сказать ему, нужно говорить не напрямую, не в лоб, не в острой ситуации, а в нейтральной и желательно не обращаясь непосредственно к нему. Работает метод притчи, метод истории: как будто не про него. То, что вы хотите донести, можно передать в косвенной форме. Но опять же у вас нет гарантии, что вас услышат и подросток сразу исправит свое поведение.

Собеседник: Возможно, когда-то вспомнит в нужный момент нужные слова.

Екатерина: Очень часто мы говорим: «Помой волосы!» или: «Нельзя это с этим надеть», а ребенок говорит: «Нет, ты ничего не понимаешь! Это все сейчас так делают! Вы остались в своем двадцатом веке, сейчас другое время!» И потом вы вдруг слышите, как он говорит ваши слова своему другу уже от первого лица. В этот момент важно не сказать: «Я же говорила! Вот теперь ты это знаешь», – потому что это опять породит сопротивление, а сказать: «Значит, все-таки дошло». Это период отсроченного восприятия.

Собеседник: Получается, что нужно говорить, говорить и говорить.

Екатерина: Да. Это семена, которые всходят долго. Это не редиска, которая через две недели проросла.

Собеседник: Очень много страхов по поводу плохих компаний. Недавно у моей знакомой ребенок в подростковом возрасте попался на воровстве на спор.

Екатерина: Своеобразное робингудство.

Собеседник: Очень страшно, что дети наделают глупостей. Как себя контролировать при этом или как контролировать ребенка, и стоит ли контролировать? Что делать?

Екатерина: Смотреть, конечно, нужно, но контролировать мы уже не можем. Есть такая метафора: подростковый возраст – это путешествие. Мы не можем прервать это путешествие. Мы не можем его прекратить, но мы можем снабдить путешественника картой. Мы не можем пойти с ним и не можем его остановить, потому что тогда мы лишим его опыта, но мы можем дать ему карту, джи-пи-эс и фальшфейер, т. е. сигнал тревоги.

Мне кажется, ребенок должен услышать о вашем опыте, о ваших тревогах – только в косвенной форме, в форме притч и историй. Он должен знать, что бывает, ведь когда абсолютно тепличные стерильные детки попадают в мир, они вообще не знают, что есть наркотики, что их могут развести, что могут поставить на шухере и втянуть в разные истории. Поэтому нужно рассказывать о том, что вокруг. Нужно не выгонять ребенка, когда взрослые разговаривают о своих проблемах. Нужно смотреть кино для подростков, читать книги и обсуждать проблемные ситуации, иногда даже криминальные истории, кусочки криминальной хроники.

Может быть, кому-то нужно поработать с собственной тревогой, потому что иногда тревога родителей не соответствует тому, что происходит с ребенком. Это их собственная, родительская, тревога, она про них самих.

Глава 2
Современные родители и их дети-подростки

2.1. Два времени: наше взросление и взросление наших детей
(по материалам семинаров и тренингов Е. Бурмистровой для родителей и всехжелающих)

За последние сто лет все стало стремительно, с бешеной скоростью меняться. И наши дети взрослеют в такой реальности, которая во многом очень не похожа на ту, в которой взрослели мы. Давайте попробуем сформулировать основные отличия того времени, когда взрослели мы, от времени взросления наших детей. Что вам кажется наиболее существенным, наиболее значимым?

Я начну: радио, видео, электроника в принципе. Гаджеты, средства коммуникации, впервые можно играть. Как это влияет на растущее поколение?

Собеседник: Отрицательно. Отвлекает от реальной жизни, и соответственно возникает отсутствие живой игры.

Екатерина: Это не «соответственно». Сначала игры во дворе исчезли, потому что из всех углов появились маньяки и появилось чувство опасности. И тогда возникли гаджеты.

Собеседник: Отсутствие нормы и идеалов в обществе. Раньше была единая линия партии: «октябренок, пионер – хороший», – и быть плохим было стыдно. Я не была комсомолкой, но что хорошо, а что плохо, в голове было совершенно четко.

Сейчас в России нет современных художественных книг для подростков, в которых шел бы разговор о нравственности, о каких-то идеалах. Исключением является очень православная литература, но это литература низкого качества, и зачастую она не художественная.

Раньше нормы поведения и морали шли от общества, а внутри семьи – не только православной – многое могло быть по-другому. Семья обладала большой свободой воспитывать в детях то, что считала нужным и важным, в частности, правильные ценности. Контроль над семьей был ослаблен. Сейчас ситуация обратная.

Собеседник: Мне кажется, сейчас все зависит от тебя, снизу идет. В советское время все были примерно одинаковые, и ценности были одинаковые, и устремления…

Екатерина: Я считаю, что очень сильно поменялось (в этом мы не росли) расслоение общества, в частности, имущественное. Сформировались в пределах города, одной страны совершенно разные уровни жизни. Они сейчас меньше перемешаны, чем в девяностые годы, но в школах и лагерях дети с этим соприкасаются, осознают социальную реальность с разными социальными имущественными стратами.

Собеседник: Мы росли в совершенно закрытом государстве и не знали, что делается в остальном мире. Сейчас все растут вполне синкретичными.

Екатерина: Сейчас происходит смещение в другую сторону – мы знаем, что жизнь «там» сильно отличается от жизни здесь. Этот фактор будет иметь значение, если семья часто бывает где-то за пределами страны, либо для детей старших, которые интересуются внешним миром. Для ребенка 8—10 лет, который отдыхает на нашем Черном море и еще не читает, это еще не принципиально. В старшем подростковом возрасте это сильно, потому что есть ощущение большого мира, который хочется посмотреть, везде побывать. Очень часто у подростков есть бзик: говорить о том, куда они хотят поехать. Очень много разговоров о том, где бы они хотели побывать, когда вырастут и у них будет возможность. И перечисляются разные места.

Собеседник: Сейчас появилась нацеленность на успех: нужно успешно отучиться, поступить куда-то.

Собеседник: По-моему, учиться хорошо не обязательно, а вот добиться чего-то – да.

Собеседник: Очень важен был выбор профессии.

Собеседник: Человек заканчивал институт, становился инженером, и жизнь его более-менее была понятна. Сейчас этого мало.

Екатерина: Вы имеете в виду, что нет простроенных «жизненных цепочек», в которые человек может попасть и потом спокойно дальше идти.

Собеседник: Мне кажется, раньше была боязнь, что, если не окончишь институт, то пойдешь дворником. А сейчас, наоборот, есть масса других возможностей реализоваться.

Собеседник: Я сравниваю то, как я жила, и то, что мне показывали, например, в фильмах или то, что я читала. Особенно сейчас старые фильмы смотришь и удивляешься, как четко все было прописано. Мы, на самом деле, об этом не сильно задумывались. Образование было хорошее, дети учились сами. Поступивших в вузы без помощи взрослых было гораздо больше, чем сейчас.

Екатерина: Действительно, дети учились сами. И школа была такая, в которой дети могли учиться сами. Образовательные программы строились без расчета на участие взрослого и помощь репетиторов. Сейчас ситуация иная, по крайней мере в крупных городах.

Собеседник: На самом деле, быть дворником в то время не было так страшно, особенно если ты рос в рабочей среде. Это была хорошая рабочая прослойка, отнюдь не пьяницы. Их уровень жизни был такой, что они себя чувствовали не последними людьми. А сейчас? Страшновато, если пойдет дворником.

Собеседник: Сейчас у детей четкий вектор на материальные ценности: нужно иметь дом, яхту, ездить отдыхать за границу. «Я буду хорошо учиться, получу хорошую работу, чтобы заработать деньги, чтобы все это иметь». Раньше такого не было.

Екатерина: У многих нынешних школьников, студентов можно наблюдать ориентированность на потребительские цели. Раньше хотели быть космонавтами, геологами, принести пользу, помогать людям. Сейчас вектор смещен на достижение личного успеха, благосостояния. Относиться к этой тенденции можно по-разному, но не учитывать ее нельзя.

Собеседник: Это идет из семьи. Мама везет ребенка в частную школу и говорит: «Мы за тебя платим, а ты уроки не сделал? Двойку получил?»

Екатерина: Это не только из семьи. Листают дети журнальчик, а там острова, горы, машины… Это не семейное.

Собеседник: Реклама.

Собеседник: Мы были более самостоятельными.

Екатерина: Однозначно. Скажите, до какого класса вы возите детей в школу?

Собеседник: Седьмой класс. Пытаюсь заставлять, но она сама не хочет. Расстояние большое на метро.

Екатерина: Самостоятельность – существеннейший момент. Раньше немыслимо было, чтобы 13 – 14-летнего человека возили туда и обратно. Многие из поколения нынешних родителей ездили на большие расстояния самостоятельно, на нескольких видах транспорта, чтобы посещать хорошую школу, любимый кружок.

Собеседник: Сейчас у детей отсутствуют такие понятия, как честь, предательство.

Екатерина: Откуда вы знаете, что они отсутствуют?

Собеседник: Сужу по своим детям. Это отсутствует в школе.

Екатерина: Да, это не формируется в школе. О чести, совести и предательстве ребенок может не услышать, если ему не повезло с учителем литературы.

Собеседник: Отсутствие кружков или нацеленность их не на рукоделие, а на языки, например.

Екатерина: Да, кружки есть, но изменились оплата и направленность. Яхту должен построить кто-то другой. Никто не хочет ее строить сам, а хочет купить новую и отшлифованную. Кружки судомоделирования, авиамоделирования во многих клубах закрылись. И часто – из-за невостребованности.

Собеседник: Если вы приведете ребенка в кружок судомоделирования, любой руководитель вам скажет, что сейчас никто сам лобзиком не выпиливает, даже сами моделисты – покупают и склеивают. Потому что поднялся общий уровень, и выпилить что-то невозможно.

Собеседник: Можно добавить общество потребления: огромный выбор всего на каждом шагу. Мы не стояли перед таким бешеным разнообразием в том возрасте, в котором они с этим сталкиваются. И еще – «трудоголизм родителей». В советское время все работали, но к шести были дома.

Екатерина: Трудоголиков можно разделить на две категории: трудоголики папы и гипервключенные мамы, которые считают, что их поприще – постоянное вложение в то, чтобы дети получали все лучшее на ниве образования и воспитания. Мама работает, организуя жизнь детей. Нет такого, что родители оба ушли, их нет, и потом они оба пришли в шесть.

Отличий очень много, и можно найти еще больше и они тоже будут существенными.

Собеседник: Получились одни отрицания, т. е. все в плохую сторону.

Екатерина: Это изменения. Нам просто кажется, что все хуже. Песни нашего времени намного лучше песен, которые слушают дети: это не песни хуже, просто те – наши, а эти – нет, они нам чужеродны.

Собеседник: Мне кажется, положительный момент, что в семьях интеллигенции родители стали больше общаться со своими детьми. Мы росли все время во дворе, родители даже не знали, что в школе происходит. А сейчас мы знаем, интересуемся нашими детьми.

Екатерина: Да, если семья не перестала быть интеллигентной, не ушла в коммерцию, что может сильно повлиять на жизнь.

Собеседник: Положительный момент – сейчас открытость вероисповедания.

Екатерина: Да. Сейчас про свободу вероисповедания еще говорить можно, но уже есть обязательный предмет в школе ОРКСЭ (Основы религиозных культур и светской этики), и я боюсь, что, поскольку это преподают, а не дают как свободу, это может вызвать очень сильное отторжение. Мы еще не ощутили последствий на практике.

Собеседник: Я не об этом. Я крестился в 23 года, и это было несколько опасно. Сейчас все мои дети родились в храме. Раньше таких возможностей не было.

Собеседник: Нет урока труда в школе. Быт, конечно, стал проще, но дети не умеют самого элементарного.

Екатерина: Не умеют, потому что технология и труд заменены на лишний английский или информатику.

Изменений много. Очень сильно поменялось общество. У детей могут быть интересы, которые нам непонятны. Они взрослеют в другой среде. Вроде бы та же страна, но у нее другое название, другие границы (да и страна уже не совсем та). Сейчас другие ценности, другое отношение к правительству, другое положение в обществе. Они растут в другом мире. Когда вам будет сложно понять что-то из увлечений ваших детей или их пристрастий, можно попробовать такое упражнение: подумайте, какое из различий могло сыграть роль в наличии именно этого непонимания. Давайте приведем примеры.

Собеседник: Мне непонятно, почему так важна какая-то определенная модель телефона. Например, в провинции, если у тебя телефон «крутой», с тобой будут общаться, если простой – не будут. Для ребенка это очень важно.

Собеседник: И в нашем детстве было что-то подобное. Я в деревне проводила лето, и однажды мне мама привезла брючный костюм в цветочек. Если до этого я играла в волейбол с мальчишками и девчонками, то, когда я надела этот костюм и вышла на площадку, я для них как будто исчезла. Мы по-прежнему встречаем друг друга по одежке только с некоторыми поправками на время.

Екатерина: Это статусные вещи. Были, например, джинсы с кроссовками – статусные вещи. Телефон – это квинтэссенция статуса. Это как для мужчин машины: ты есть то, на чем ты ездишь. Для детей это телефон, одежда, гаджет. Это сложно принять, потому что расширилось количество предметов, которые должны быть статусными, чтобы тебя уважали, по крайней мере, до старшей школы. У тебя должна быть и одежда, и телефон, и папа должен приехать за тобой желательно не на «Жигулях». Это беда, и, к сожалению, до 7–8 класса фактически невозможно разговаривать об этом с ребенком так, чтобы он вас правильно понял. Пик непониманий такого рода – это начальная школа (уже в первом классе положено иметь хороший мобильный телефон) и средняя школа, пока еще не наступило первое подростковое просветление, пока еще ребенок не начал видеть, как живут другие семьи, пока ребенок не определил место своей семьи в линейке имущественных различий. В14—15 лет, если есть какое-то общение с друзьями, подростки начинают разговаривать о жизни. Мальчики меньше и позже, девочки в 14–15 лет вовсю. Они разговаривают и узнают истории семей, примеривают на себя шкуру другого, стараясь его понять. У кого-то это происходит раньше, но редко. А лет в 14 ребенок уже может оценить: «У нас еще ничего, а этот растет без папы, живет в одной комнате с бабушкой. А у этого, наоборот, яхта».

Собеседник: У наших детей в классе телефоны не так популярны.

Екатерина: Это может быть, только если в педагогическом коллективе делается что-то, чтобы снизить ценность гаджетов. Главный человек для ребенка в начальной школе – это учитель, и его мнение ребенок слышит очень хорошо и полностью ему доверяет. Если учитель специально идет на то, чтобы формировать ценности, отличающиеся от ценностей из разряда «ты есть то, что у тебя есть» – это не может не повлиять на ребенка. Голос и мнение родителей даже в начальной школе вызывает сопротивление. И ребенок часто может в лицо говорить нам: «Мама, папа, вы же ничего не понимаете! Сейчас другое время!» Но в другой раз мы можем услышать из уст «непокорной» дочери или протестного сына наши собственные слова. Так что родительское мнение влияет, и очень сильно. Но в период взросления ему положено сопротивляться.

2.2. Самостоятельность и порядок
(по материалам семинаров и тренингов Е. Бурмистровой для родителей и всехжелающих)

Екатерина: Традиции изменились: никто не ходит с ключом на шее. Если мы с вами в возрасте 8–9 лет уже были самостоятельными, то сейчас редко кто из детей даже в 12 лет имеет такие возможности – мы не можем себе этого позволить.

Вообще, с отпусканием и с самостоятельностью произошли очень большие культурные сдвиги. Если ребенок не отбивает самостоятельность сам, сейчас все меньше принято его выталкивать. Бывает, что подростка во взросление выталкивают какие-то семейные обстоятельства, которые традиционно считаются сложными. Но если в семье все спокойно, есть определенный достаток, хватает взрослых рук, ребенка взрослеть не побуждают, наоборот, придерживают. В результате человек взрослеет, но каждый его шаг по-прежнему просматривают, прослушивают и контролируют родители.

Дети с 7–8 лет уже довольно сильно начинают сопротивляться. Обычно это сопротивление пассивное: они еще не бунтуют, но начинают тормозить, когда нужно, например, прийти вовремя; начинают забывать вещи, которые вы положили рядом с портфелем, или забывать о важных изменениях в расписании. Это – классические примеры пассивного сопротивления. Так часто делают и взрослые, и в супружеских отношениях бывают такие же моменты, когда что-то выпадает из поля зрения, несмотря на многократное напоминание. Чем старше ребенок и чем больше контроль, тем сильнее будет пассивное сопротивление. В какой-то момент и эта ситуация поменяется и ребенку будет казаться, что пассивного сопротивления недостаточно, потому что ему захочется более определенно заявлять свою позицию.

Он может, например, опаздывать домой из школы или с прогулки, – если, конечно, родители не запугали его рассказами про маньяков и не сформировали устойчивое нежелание передвигаться по улицам самостоятельно. Также ребенок обязательно будет отвоевывать право использовать личное пространство – комнату или часть комнаты – так, как хочет он. И начинается неравный бой. У нас было маленькое контролируемое существо, которое более-менее делало, что нам надо: сопротивлялось, но все-таки игрушки складывало; не хотело, но все-таки ело то, что мы готовили. А потом в какой-то момент наступает совсем другая жизнь.

Тем, у кого эта жизнь уже наступила, нужно порадоваться, ведь ребенок взрослеет. Гораздо более тревожная картина, когда на консультацию приходит мама и говорит: «Нам уже 17 лет, мы заканчиваем 11 класс, но у нас девочка по-прежнему абсолютно послушная, делает все, что мы скажем, кушает тот борщ, который мама нальет в тарелку…» Это вызывает у меня большую тревогу, чем ситуации, которые мы будем обсуждать дальше.

Взрослея, подросток пытается искать себя и делает это незрелыми способами, в частности, отбивая самостоятельность в одежде, еде, создавая свое представление о порядке, который, с точки зрения взрослых, может быть чем-то прямо противоположным.

Собеседник: Старшему ребенку 15 лет, у него есть своя комната, но войти в нее невозможно. Унывать не хочется, потому что я понимаю, чем это вызвано, и что он так отстаивает свое место в семье, свое место в жизни. Хочется научиться взаимодействовать в этом поле, чтобы то, что там творится, удовлетворяло и его и меня; чтобы я не краснела перед репетиторами. Хочется найти баланс во взаимодействии.

Собеседник: Сыну 10 лет. Проявления самостоятельности начались с того, что вы сейчас обозначили как пассивное сопротивление: торможение, опаздывание, бесконечное забывание вещей. Сейчас он отказывается от завтрака вообще, несмотря на мои объяснения, что я делаю это для него. Пьет только чай и довольный уходит в школу. Объясняет, что не хочет. Также просит сделать ему ключи от квартиры, чтобы быть как большой. Мне хотелось бы узнать, как взаимодействовать, потому что меня многое раздражает: фантики, огрызки, объедки на рабочем столе, которые нельзя убирать. Многому я не научила, хотя порывалась.

Собеседник: Моему подростку 13. Меня не очень напрягает беспорядок в его вещах, но наш папа не терпит этого вообще, потому что он абсолютный аккуратист. Я считаю, что это клиника. Меня это очень раздражает, потому что я вижу в этом повод для конфликта. Еще у ребенка потребность в уединении, а мне боязно выделять ему место – боюсь, он совсем закроется, и я не достучусь.

Екатерина: Чем старше ребенок, тем больше пунктов проявления его самостоятельности.

Попробуйте вспомнить, как это было в вашем детстве, у вас с мамой, у ваших подружек с родителями, возможно, у ваших братьев и сестер (про порядок в доме и в комнате и пространство жизни). Какие истории вы слышали о порядке и как кто потом вырос? Кто из какого состояния в какое превращался?

По поводу стремления к чистоте: это не клиника, это психотип. Для некоторых порядок не важен вообще: они, даже убравшись, немного раскидывают вещи, чтобы было поживее. Также есть люди, для которых если тарелки стоят не по размеру, а тапочки не строго параллельно, это разрушение их внутренней жизни. Для них порядок в комнате воспринимается как проявление внешнего скелета и так же нужен, как для всех людей – чистка зубов. Если этого нет, у них возникает ощущение дискомфорта. Бывает, что такой – один из родителей. Нередко по этому признаку люди выбирают в пары противоположное: одному нужно так, а другому вообще все равно, главное, чтобы не было абсолютного порядка, ведь тогда это не жизнь. Иногда бывает, что в семье с двумя или тремя детьми рождается личность, которой нужен порядок – в той структуре, где порядок навести невозможно. И это не взрослый, а ребенок. Это – как цвет глаз, который не поменяешь. Это – психотип и его проявления в быту. Это нужно понимать самим и учить понимать детей: папа не придуривается, у него не невроз – ему это действительно важно (маме важно, чтобы дети были воспитаны на классической музыке, а папе – чтобы не было мусора в прихожей).

Собеседник: Моей девочке 10 лет. Я попробовала найти компромисс: стала немного меньше ее контролировать, снизила темп нагрузки. Но у меня есть опасения, что она много времени проводит без дела. Также у нас есть проблема пространства: мы живем в одной комнате. И сейчас дочь все чаще хочет уединиться, старается ночевать у бабушки, чего раньше не было.

Хотелось бы понять, как сделать правильную расстановку в одной комнате.

Собеседник: Дочери 12 лет, сыну —7 лет. Дочь так запустила свою комнату, что если хочет что-то найти, то уже не может. Когда у нее есть время, она может долго заниматься уборкой, но все остается почти так же. Она просто перекладывает вещи с места на место, не может понять, как организовать пространство под себя. И она не знает, как выйти из этого, а я не могу ей помочь. Когда я просто повесила вещи, которые долго лежали на полу, она была мне благодарна. Младший сын, глядя на нее, не хочет убирать игрушки, – потихоньку то же начинается. Мне хочется понять, можно ли этого избежать, не вмешиваясь, и какие слова нужно сказать, чтобы они услышали, – не стоит запускать свое пространство, оно должно быть не отражением внутреннего состояния, а помощью, опорой.

Екатерина: Никакое однократное действие, особенно со стороны родителей, не приносит эффекта. Если сработало, то это чудо. Однократно может ваша подружка удачно высказаться, или батюшка, или друг мужа, – внешний авторитет. А родителям нужно выступать шажками. Изменить «порядок», уклад, который сложился, в один момент довольно сложно – нужна система небольших шажков, которая, возможно, даст результат.

Собеседник: У меня сыну 13 лет, выглядит старше. Мы живем в одной комнате (снимаем). Он чувствует себя комфортно в полном разгроме, ему абсолютно все равно, где что лежит. Первый и последний раз он повесил свой костюм, когда пришел 1 сентября из школы в 1 классе. Потом за ним ухаживали бабушка и я. Он мне теперь говорит: «Тебе же психолог сказал, оставь меня в покое! Что ты вмешиваешься в мои занятия?» Я не знаю, что мне делать: вступать в конфликт или быть обслуживающим персоналом?

Екатерина: Интересная дилемма: только два варианта.

Хотелось бы поговорить про бытовой уклад. Это – одна из основ, такая же, как время.

Это информация для родителей к долгосрочному обдумыванию. Это не то, что нужно моментально использовать, не пропустив через себя.

По сути, начиная с полового созревания, мы пожинаем то, что посеяли. Причем иногда это посеяли не мы сами, а бабушки, система образования, няня из Ивановской области – т. е. те люди, которые имели то или иное отношение к ребенку.

Расскажу о варианте, который является не идеальным, но предпочтительным для детей младше – про порядок и пространство. Те, у кого дети уже не маленькие, пусть не сокрушаются – это каким-то образом может быть вписано в жизнь уже взрослого ребенка.

Идея в том, что с того момента, как ребенок может отнести предмет, исполнив простую просьбу, например: «Отнеси памперс в помойку», – нужно этим пользоваться. К 3 годам очень важно достигнуть бытовой самостоятельности и дальше ее не терять, и не только в 3 года научиться раздеваться и класть вещи в ящичек, а дальше стараться этот навык не терять. Самые большие проблемы с порядком в комнате у тех взрослеющих людей, у которых за этими вещами всегда следили другие. Родители думали, что ребенок подрастет и, наконец, начнет все делать сам. Но этого не происходит. Чем младше ребенок, тем более он склонен к выполнению простых бытовых действий, а чем он старше, тем прочнее у него привычка, что все делает кто-то другой, что это вообще не входит в круг его обязанностей. Можно сказать, чем меньше детей в семье, тем меньше они будут что-то делать естественным образом, ведь чем больше рядом взрослых рук, которые быстрее сложат, быстрее уберут, быстрее протрут, тем меньше вероятность, что к делу привлекут ребенка. Но смысл в том, чтобы в любом возрасте ребенок сам делал то, что он может делать сам, потому что это не только для себя, но и для вас.

Максимум, чего ждут от современного ребенка, – это чтобы он учился (вне конкуренции), занимался и развивался. Еще – чтобы он собирал игрушки или делал что-то из области бытовой самостоятельности. И в исключительных случаях, может быть, только после чтения книг и «инсталляций» от специалистов, мы можем позволить: «Пусть сделает что-то для меня». Но это – не норма. Если мы не ждем от ребенка, что он будет участником и помощником с самого маленького возраста, потом его крайне сложно, почти невозможно привлекать в подростковом возрасте. Если ребенок никогда ничего вам не приносил из магазина, с какой стати он внезапно что-то принесет, хотя он уже здоровяк 14–16 лет? Он этого не делал и не вписал в круг своих обязанностей. Есть вероятность, что разговоры о будущем («когда ты вырастешь, когда у тебя окрепнет позвоночник, ты будешь мне носить сумки из машины или из магазина») могут сработать. Но если такого рода подготовительные разговоры не ведутся, ребенок сам не включится.

У нас у всех в бэкграунде, в том, к чему мы привыкли, есть большая привычка обслуживать ребенка. Более того, родителям кажется, что, когда они все для ребенка делают, тогда они хорошие родители. В той социокультурной ситуации, в которой мы живем сейчас, мы будем хорошими родителями, если научим ребенка делать что-то руками. Сейчас в школах отсутствует предмет «труд», он заменен на английский и дополнительную математику или что-то развивающее интеллектуальное. И девочки не умеют пришивать пуговицы – их не научили, как учили нас; мальчики не умеют не то что доску распилить – они не умеют шуруп завинтить, они никогда его не видели, потому что им не показывали – предмета такого нет. Мы живем в высокотехнологичную эпоху, где все делается нажатием кнопки. В наше время папы очень много времени проводят не дома, мужской труд фактически отсутствует, и фактически нет образцов работы руками. Плюс у многих семей есть еще помощник, выполняющий техническую работу по дому. Но у персонала и помощников дети не учатся. Если пол моет мама, есть шанс, что ребенок хотя бы присмотрится, как это делают. Если пол приходит мыть специальная тетя, то у ребенка будет совсем другое отношение. Значит, в этой социокультурной ситуации, которую мы не можем изменить, нужно очень хорошо подумать, как же все-таки вырастить ребенка не только с головой, но еще с руками и с сердцем.

У родителей есть потрясающий запрос: когда-то вдруг, в какой-то момент жизни, дети повернутся и начнут о нас заботиться. Это не возникнет само собой. К тому же дети, которые ничего не могут делать руками (не наклеивать блестки на звездочку, а делать что-то касающееся ежедневного круга дел), довольно плохо организованы. Как ни странно, бытовая самостоятельность и самостоятельность в делах – это еще и внутренняя организация, простройка внутренних волевых процессов: способность начать, продолжить и закончить.

Для того чтобы почистить и порезать картошку, даже взрослому надо приложить немало воли, а ребенку и подавно. Это – полезные умения.

Про пространство и порядок. Необходимо, чтобы с раннего возраста у ребенка было свое пространство (неважно, будут это десятки метров или полтора метра) и регулярная обязанность это пространство обслуживать – таким образом, которым он может. А для этого оно должно быть удобным для жизни, что сделать самостоятельно дети обычно не могут. Только очень редкие мальчики и девочки, которые, возможно, в будущем будут дизайнерами, могут все придумать и обустроить. В основном это дело родителей. Сколько бы ни было детей и взрослых в комнате, очень важно, чтобы у ребенка была своя зона, специальным образом устроенная под него: под его возраст, под его потребности, чтобы эта зона нравилась и видоизменялась по мере роста ребенка. Девочкам-дошкольницам очень нравится розовый цвет и кошечки, однако им же несколько лет спустя понравится что-то совсем другое. Должно быть красиво, с точки зрения ребенка, и до подросткового возраста не безобразно, с точки зрения родителей. После подросткового возраста, к сожалению, мы перестаем выбирать эстетику, которой ребенок придерживается. Но у нас есть достаточно времени, чтобы сформировать что-то похожее на художественный вкус, на жизненный вкус, на предпочтения. И это, конечно же, должно отражаться в том пространстве, с которым человек себя отождествляет.

Существует закономерность: если у мамы и папы есть своя зона, хотя бы размером с табуретку, в ваших любимых цветах, с вашей лампочкой, с вашим пледиком (возможен самый минимальный набор), то ребенку будет проще. Это может быть даже не комната, в которую никто не заходит, просто пространство, где вы можете отдыхать, читать, где вас принято меньше тревожить, где не валяются вещи или валяются умеренно. Если такой зоны нет – ребенку будет сложнее. Подобное воспитывает подобное, и порядок дети до определенного возраста копируют. Нельзя требовать то, что не входит в традиции семьи (до подросткового возраста), потом ребенок может организовать что-то свое. Зона ребенка должна быть красивой, удобной, с проявлением творческой жилки, и для этого не нужен какой-то большой бюджет. Это могут быть очень небольшие вложения. Причем, если вы с того момента, когда ребенок начнет внятно выражать свои желания, сможете два раза в год, например перед Рождеством и перед Пасхой, облагораживать его жизненное пространство, это будет очень полезно для всех.

Если вы делаете на день рождения, на Рождество подарки ребенку, можно сделать «подарок жилищу»: что-то маленькое, приятное, красивое для дома, то, что украшает нишу обитания. Это работает и в подростковом возрасте. Даже если в комнате подростка страшный бедлам и войти туда нельзя, можно придумать что-то, что вдохновит ребенка. Например, освещение и цветовая гамма невероятно сильно влияют на состояние эмоций. Некоторые родители, даже не обладающие дизайнерскими способностями, просто настроившись на волну ребенка, могут понять, что ему сейчас подойдет: двойной ночник, от которого на потолке рыбы, или красивая плетеная лампа, которая сразу поменяет ощущение от комнаты; светящиеся звездочки; яркий плед; красивое постельное белье. Пусть вам не близка получающаяся эстетика, важно, чтобы это порадовало ребенка. Такие вещи включают ребенка в обживание пространства. Иначе получается, что родители требуют порядка, но не показывают ни своим примером, ни творческими идеями, как сделать так, чтобы было приятно находиться в комнате. Не обязательно делать витраж на окно или расставлять везде свечи, можно поставить модель кораблика и разложить цветные камушки. Что могло бы вдохновить вашего подростка?

Собеседник: Мы повесили игру «Дартс».

Собеседник: Я хотела разбавить пространство зеркалами, но ребенок отказался. Тогда я предложила ему выбрать любое созвездие и сделать его на потолке светящимися звездочками.

Собеседник: Я читала, что можно взять палку и обмотать ее новогодней гирляндой – это очень красиво. Или сделать крючки для одежды из палочек, принесенных из леса.

Собеседник: Ножки стула можно одеть в пинетки.

Собеседник: Я бы сделала на втором этаже что-то типа шалашика, домика, чтобы ребенок мог туда залезать.

Екатерина: Да, есть такие фигурные загородки на второй этаж, и они образуют нишу для ребенка – вполне достаточное для него пространство, при отсутствии отдельной комнаты. Но для того чтобы что-то обустраивать, нужно наличие того, что можно обустраивать, т. е. нужен угол.

Прекрасно, когда ребенок представляет, какой у него любимый цвет, какой у него любимый стиль. Если ему в своей комнате неприятно, она кажется некрасивой, убираться ему не захочется. И еще один важный момент: если в комнате очень много вещей, то убираться в ней очень сложно. Это болезнь всех квартир в эпоху потребления. Надо стремиться внедрить в собственную жизнь, а потом донести и до ребенка термин «расхламление» или «размусоривание», т. е. освобождение пространства от вещей, которые не очень нужны и, главное, не радуют. Тот фактор, что они не радуют, очень важен, ведь когда хлама много, совершенно невозможно ничего придумать, на чем-то сыграть.

Собеседник: У нас 9-летний сын – потребитель всяких схем, плат… У нас вся комната завалена лампочками, светодиодами, она превратилась в мастерскую. Любое предложение как-то упорядочить, рассортировать вещи, встречает отпор до слез, до истерики: «Нет, мне это все нужно». Он тащит в дом все: старый телевизор, запчасти, – а старшего сына это бесит, он говорит: «Я не могу в этом всем жить».

Екатерина: Это «собиратель». Если ребенок в семье не один или если ребенок один, но недостаточно места, очень важно зонирование. Например, если семья живет в одной комнате, то у каждого должна быть своя зона, и за пространство своей зоны – по договору – человек выходить не должен, только с разрешения всех остальных. Поэтому, если есть «собиратель», нужно в его зоне максимально создать пространство для сбора и упорядочивания вещей: ящики под кроватью, настенные полки, коробочки – в них много всего поместится и они не будут занимать жизненное пространство других.

Порядок очень связан с уважением, с отношениями, с самостоятельностью. Поэтому, если в семье кто-то что-то собирает (что угодно: платы, железки, игрушки, сломанные вещи, которые надо починить), у него должно быть все максимально структурировано под хранение.

Собеседник: Это почти невозможно, потому что сын мало того, что собиратель, ему много чего интересно: у нас стоит ксилофон на полкомнаты…

Екатерина: Но тем не менее, если ребенок не один, он не должен захватывать пространство жизни других людей. Используйте дачу, гаражи, дедушкины и бабушкины квартиры для подсобного хранения; пусть коробки будут подписаны, оклеены лентой, потому что собиратели боятся за целостность собранного и открытую коробку никуда не поставят. Это очень полезно для воспитания навыков организации пространства: «Если тебе это интересно, хорошо. Научись рационально использовать свое место».

Собеседник: У нас комната вытянутая, и ее невозможно удачно разделить. Если ее разделить на зоны, тогда, чтобы попасть в свою, нужно пройти через зону другого. Так же и со вторым этажом: ребенку неудобно таскать вещи снизу вверх и обратно, т. е. своя зона у него есть, но она не используется.

Екатерина: Не всем подходят вторые этажи. Некоторые на втором этаже испытывают ощущение сдавленности. В стесненных условиях можно использовать разные ширмы, шторки: если повесить шторку, сразу будет две комнаты, хоть и небольшие. Даже для подростков символического деления бывает достаточно. Но если нет «моего», никакой уборки не будет. Если нет своего пространства, за которое нужно отвечать и на котором можно завести свой уклад, у ребенка не будет желания участвовать.

Пока ребенок небольшой, ему нужно это пространство создать, организовать и попытаться внедрить свои идеи, как это пространство можно быстро приводить в порядок. Не каждый может догадаться, как можно легко убираться, – даже не все взрослые владеют этим мастерством. Первый шаг хорошей уборки – избавиться от лишних вещей, потому что их перекладывание не дает результата: они постоянно наползают и нарушают нормальный строй. Организовать, придумать – это дело взрослого, и при нормальных доброжелательных отношениях дети, даже 15-17-летние подростки, идут навстречу – им интересно. Если вы не кричите с пеной у рта, не отвлекаетесь ежеминутно на другие дела или на мобильный телефон – вы учите подростка очень важному делу: организации своего времени. Но не стоит забывать, что будет гораздо сложнее, если в доме порядка нет в принципе или поддержанием его занимаются нанятые люди. Замечательно, если у вас есть такая помощь, но нужно оставлять себе какие-то символические участки для уборки, чтобы ребенок учился поддерживать порядок.

Многие подростки, не имеющие навыков организации времени и пространства, склонны устраивать в своих комнатах кавардак. Родители, видя отсутствие порядка на выделенной ребенку и, возможно, благоустроенной территории, начинают наводить порядок сами или просят об этом помощника по хозяйству. Если это происходит, ребенок никогда не начнет поддерживать порядок самостоятельно. Возможно, пространство должно зарасти катастрофически, чтобы ребенок включился. У детей порог реагирования на беспорядок гораздо выше, чем у нас: маме кажется, что кошмар, а ребенок считает, что стол пустой и все нормально.

Собеседник: Я понимаю, что не надо убирать у дочери, когда этого хочется мне, т. е. когда я испытываю чувство дискомфорта. Но я могу это делать, когда чувствую, что ей это уже надо?

Екатерина: Это можно делать по просьбе. Например, предложить: «Хочешь, я могу помочь тебе убраться? Хочешь, вместе уберемся? У меня сейчас есть время». В некоторых семьях родителям подростков удается совмещать уборку с общением: барахло разбираете и в это время нормально разговариваете. Можно и про вещи поговорить, и обсудить, как вместе что-то устроить. Это относится не только к девочкам, но и к мальчикам. Важно, чтобы в семье была принята такого рода работа. Если в доме царит беспорядок, даже шкаф открыть нельзя, потому что оттуда все падает, а «порядок» вас не радует, подросток встроится в ту же систему.

Правда, иногда в совершенно беспорядочных в бытовом плане семьях вдруг возникает человек, у которого все по полочкам, по цветам – как в магазине; все расставлено – не дай Бог, что-то сдвинуть. Это исключение. Обычно ребенок присоединяется к той степени хаоса, который есть в семье. Если кто-то из родителей лично с этим хаосом борется, если существуют какие-то традиции «размусоривания» или уборки – еженедельные, ежемесячные, ежедневные, – ребенок понемногу сможет и сам подключиться к такой традиции. Если никто не застилает кроватей, конечно, и ребенок не будет застилать. Если за всех убирает кровати «специальная» тетя, конечно же, никто не научится этому. Все вещи взрослеющего ребенка должны быть на его обслуживании, на его обеспечении. Это жесткий подход, но он дает результат: если ты, например, не отнес белье в стирку, тогда извини, оно не постирается.

Единственное исключение – это дети, временно перегруженные. Это бывает с одиннадцатиклассниками или, например, с теми, кто активно готовится к переходу в другую школу. Но это несколько месяцев.

Если ребенок действительно пашет, очень загружен, то можно и помочь, но все равно просьба должна исходить от него самого, например чтобы вы помогли ему разобрать вещи, которые нужно постирать. Как только вы вторгнетесь без спроса в пространство взрослого уже ребенка, это будет воспринято как захват, в штыки.

Собеседник: В этом случае напоминание будет восприниматься как навязывание? Его стоит вообще отменить?

Екатерина: Конечно. Это стратегия «попугай», или «злая мама». Все, что повторено больше двух раз, начинает работать против вас и ваших отношений.

Собеседник: Просишь ребенка: «Отнеси вещи в корзину с грязным бельем», – куча лежит, ему не мешает. Он садится на эту кучу делать уроки. Я говорю: «Разбери эту кучу, потом будешь делать уроки».

Екатерина: И как он реагирует на напоминание? Скорее всего, все с меньшей чувствительностью.

На уровне семьи хорошо работает договор о балансе и о комфорте, приемлемый для всех. Семья издает закон: «Ты, дорогой ребенок (подросток), живешь на нашей территории, на которой действуют правила и законы. По одному из них раз в неделю все собранные кучи должны быть разобраны, и все, что скопилось в мусорницах, должно быть выброшено». Такой закон формулируется один раз на семейном совете при сборе всех полноправных «партнеров», и он работает. Это значит, что вы не в пылу ссоры кричите: «Я же тебе говорила, чтобы твои носки были в корзине!» – а договариваетесь в нейтральное время и доброжелательным тоном. И под такими договоренностями должна стоять «подпись» подростка, «отпечаток» пальца, заверение, что он это слышал и он с этим согласен. Бывает, что в рамках доброжелательного разговора все со всем согласны, а когда доходит до дела, никто ничего не хочет.

Поддержание порядка, т. е. то, что выгодно всей семье, должно каким-то образом поощряться, пока человек осваивает эти навыки. Например, квартиру «расхламили» – съели мороженое (пирог, клубничку со сливками), специально для этой цели припасенное, или сделали что-то приятное ребенку, например посмотрели кино, повалялись вместе. Если нет поощрения, все продвижения по оптимизации жизни не работают – должно быть что-то семейно приятное.

Для поддержания порядка нужны ритуалы и нужно время. Если ни того, ни другого нет, будут периодические «затыки».

Всем рекомендую познакомиться с системой уборки «флай-леди», лучше которой я пока ничего не видела. Система очень американская, конечно, ее нужно адаптировать к нашей современной российской действительности, но сам подход к процессу уборки весьма полезен. В семьях, которые эту систему пробовали претворить в жизнь, подростки не просто убираются сами, но и помогают убирать мамам, не умеющим расставаться с лишними вещами. В системе «флай-леди» оригинальных идей не так много, книги на эту тему в основном скомпилированы. Приведу несколько простых принципов, которые вас вдохновят на более близкое знакомство с этой системой.

Во-первых, нельзя думать, что за один раз можно убрать весь бардак, который вы творили годами. Следует признать, что ваш дом стал грязным не за одну ночь, и он не станет чистым за один день.

Во-вторых, уборка – это тяжелая работа, и нужно сделать ее максимально приятной. Каким образом?

Хорошо и красиво одеться, вплоть до макияжа (женщине в домашнем халате гораздо легче впасть в раздражение и гнев).

Во время уборки поставить таймер на 15 минут – т. к. убираться более 15 минут в одном месте психологически тяжело. Затем переходить в другое место. Этому обязательно надо обучить подростка, если он согласится работать вместе с вами, потому что у подростков возникает изнеможение от уборки и дальнейшее к ней отвращение. Убираться тяжело, соответственно надо переключаться. После еще 15 минут уборки вы варите кофе или горячий шоколад и пьете его вместе с ребенком среди всего развала, – что-то очень вкусное, что вы любите и можете себе позволить. И 15 минут вы ничего не делаете: отдыхаете, разговариваете, вспоминаете, как убирались в детстве и как это было ужасно. Вы общаетесь. Это не должно быть временем кошмара и дисгармонии, а должно быть временем общения. Поскольку общения мало, живем мы в гонке, ребенок может на это «клевать». Если удастся сделать уборку приятным занятием, это будет равноценно посещению магазина для покупки новой одежды или техники.

Если ваши подростки любят приодеться, вы можете сказать, что нельзя принести новые вещи из магазина в неубранное пространство: должно быть место, куда можно их достойно поместить. Приносить вещи в бардак нет вдохновения.

Собеседник: Нужно составлять расписание уборок?

Екатерина: Представьте, что у нас есть волшебная палочка и мы делаем что хотим. В этом случае было бы замечательно тратить на уборку по 5 -10 минут каждый день, чтобы у ребенка это вошло в привычку: собрать пакетики от запрещенных чипсов, вынести огрызки, отнести грязные носки в корзину, достать из портфеля пакет из-под выпитого сока – поверхностная уборка. Обыгрывать это можно как угодно: с таймером, с призами, с соревнованием.

Многому можно научиться у аккуратиста, потому что они умеют выбрасывать и структурировать. Например, один аккуратист, заметив у нас в коридоре полку, на которой скопилось множество разнообразных мелочей (жалко выбросить, кто-то потерял, что-то несли в другое место и не донесли), назвал ее «бомжатником». В системе «флай-леди» такое место называется «хот-спот», т. е. «горячая точка», – место, где скапливается хлам. Следует объяснить ребенку, что в каждой комнате есть несколько таких «бомжатников» и что их нужно разбирать, чтобы не разрастался беспорядок.

Собеседник: Мне кажется, нужно сначала приучить ребенка локализовывать бардак: пусть будет место, куда можно складывать непонятное, что не знаешь, куда положить, а раз в неделю это разбирать.

Екатерина: Подходят любые варианты. Можно поставить красивую корзину и туда бросать все, что лень отнести на место. И раз в неделю с этой корзиной разносить все по местам. Тогда весь бардак локализован в корзине. Некоторые вешают пакет на ручку двери и туда все складывают. Но сам ребенок это не придумает.

Основная мысль: у ребенка бардак не в фокусе. Мы приходим домой и видим ужасный беспорядок. Наша первая мысль: «Он нас не ценит, не любит, ему плевать на наши усилия…» – и дальше целый веер переживаний.

Когда вы видите бардак в комнате у ребенка, что это для вас означает?

Собеседник: Ребенок в плохом состоянии.

Собеседник: Все, как обычно.

Собеседник: Вырастет неряхой, и я буду в этом виновата.

Собеседник: Это моя привычка.

Собеседник: Мне очень не комфортно, меня это раздражает. Возникает беспокойство о внутреннем состоянии ребенка, о порядке внутри.

Екатерина: Вспомните себя в 15–16 лет. И вспомните маму или бабушку (того, кто отвечал за порядок в доме) и какой-нибудь эпизод, связанный с порядком в том вашем возрасте, от 12 до 19 лет.

Собеседник: Мне разрешалось устраивать беспорядок только на столе, в остальных местах требовали порядок.

Екатерина: Вы помните свое ощущение от взрослого, который хочет от вас какого-то порядка?

Собеседник: Ругань постоянная. Грозили, что, если не уберешь, не пойдешь на день рождения, например. Приходилось все сваливать в центральный ящик стола, где был вечный бардак.

Собеседник: Мне мама говорила: «Ты маленькая была такая аккуратная, все у тебя было по полочкам. А сейчас у тебя все ужасно!» И я не помню, когда это «ужасно» наступило. Мне убираться нравилось – пылесосить ковер, например, видеть уже очищенную пылесосом границу. Я очень любила глобальный порядок на столе, особенно в конце года, когда можно было все лишнее вышвырнуть.

Екатерина: Это говорит о вас как о человеке. Не у всех порядок является несущей структурой.

Собеседник: Когда я вижу своего ребенка, сидящего вечером с выключенной лампой на куче одежды за столом, где навалены вперемешку открытые тетрадки, учебники, пеналы, еще что-то, что он грызет, я начинаю сильно напрягаться.

Екатерина: От ребенка можно что-то хотеть, только если есть семейные правила и они работают. Но если их нет или их никто не исполняет, то требовать ничего нельзя. Пока ребенок небольшой, все можно пытаться урегулировать на уровне семейной системы: у нас есть правила, по которым мы не «бардачим» или «бардачим» у себя в определенных местах. И правила должны выполняться. Это должно страховаться санкциями, а соблюдение— поощряться. Например, в каждой семье наверняка у детей есть карманные деньги (дети сами не зарабатывают), а также компьютерное (экранное) время, – и это могут быть способы поощрения.

Родители объясняют детям, что у всех есть свои права и свои обязанности: у мамы с папой одни обязанности (объяснить какие, а то у детей возникает ощущение, что мама ничего не делает, а только по телефону разговаривает), у ребенка другие. Если ребенок свои обязанности выполняет, то он имеет право на поощрение – деньги в конце недели или возможность поиграть на компьютере. Это соблюдается всегда, если ребенок свои обязанности выполняет, если нет – поощрений не будет. Ребенок должен эту связь уловить, хотя это, может быть, и жестко. Если вам не нравится жесткий подход или ребенок отказывается от поощрений, замыкается в себе, уходит в обесценивание поощрений – надо искать другие варианты.

Еще одно очень мощное поощрение – приятные дела с родителями, они должны быть обязательно.

Собеседник: Если ребенок все-таки от всего отказывается?

Екатерина: Скорее всего, это блеф, хотя и искренний: ребенок думает, что ему все равно. Вообще, порядок и все, что с ним связано, не должен быть кошмаром, не надо преувеличивать его значение.

Давайте приведем еще примеры про собственный подростковый опыт.

Собеседник: Я в студенчестве жила в общежитии, всех соседок гоняла за беспорядок. Мне казалось, что это воспитано постоянными мамиными напоминаниями. Я не помню, что у меня творилось на столе и в комнате, но я помню мамины постоянные напоминания. Думаю, они сработали, и я стала такая педантичная. И я иногда боюсь, что слишком сильно давлю на ребенка, потому что я хочу, чтобы он жил в порядке. Хотя своей подруге, которая очень любит чистоту и очень напрягается, что у нее постоянный беспорядок, поскольку ребенок все разбрасывает, я говорила: «Расслабься, просто говори ребенку спокойно, что нужно убирать, и потом она станет это делать, потому что ты к порядку расположена».

Собеседник: Нас в семье две сестры, и мы совершенно разные. И родители нам никогда не говорили ничего, а все показывали только своим примером – убирали сами.

Собеседник: У нас в доме были еженедельные семейные уборки квартиры, у каждого были свои обязанности: у взрослых – свои, у детей – свои.

Екатерина: Обязанности – это очень полезно.

Собеседник: Но сейчас у детей нет времени – они очень перегружены. Мы, убираясь, никуда не спешили, никуда не гнались – у нас не было других занятий. Целенаправленная уборка была легкая.

Екатерина: Да, темп жизни мешает всему. И большой вопрос: стоит ли задавать такой темп и создавать такие условия, когда нет времени навести порядок в своей комнате.

Есть тест: если у вас нет возможности почитать книжку, нет времени слегка побездельничать, хотя бы немножко разобрать свое барахло, – значит, вы перегружены. В таком случае мы растим либо трудоголика, либо человека, который в любой момент будет подвержен срыву.

Собеседник: Ребенок смотрит на нас и делает выводы.

Екатерина: Варианты бывают разные. И даже при кажущемся отсутствии вариантов, они все равно находятся. Если трудоголизм – это традиция вашей семьи, тогда, действительно, времени не будет. При тотальной нехватке времени требовать порядка нельзя. Но полезно ли это? Помимо того что мы фактически не оставляем времени на наведение уюта, на создание жилой атмосферы в доме, мы еще растим трудоголиков обоих полов. И если для мальчиков это еще оправдано, то для девочек это странно. Растут девочки, которые не могут сидеть дома, носятся по всей Москве и не способны создавать уютную атмосферу дома. Мы этого хотим? Что мы хотим дать ребенку? Мы ведь все равно на все занятия не попадем. Нужно учитывать темп ребенка. В условиях хронического цейтнота уборка может быть только истерическая, а это не нужно никому. Ребенок это чувствует: дети «отползают» из эмоционально напряженных ситуаций. Если мама при уборке начинает «искрить» или исходить не теми флюидами, ребенок не будет даже приближаться к этому занятию. А ведь наведение порядка очень полезно!

Наведение порядка имеет отношение даже не к внутреннему порядку, а к тому, что, возможно, потом станет укладом жизни, при условии, что ребенок сфокусирован. Некоторые люди начинают обращать внимание на пыль по углам, грязь в раковине и разбросанные бумажки только тогда, когда заводят свою семью, а до этого все делали родители. И никто не помнил, почему унитаз всегда был белым – это было не в фокусе.

Собеседник: Говорят же, что унитаз – лицо хозяйки… И действительно – разница есть.

Собеседник: Я помню, как в детстве помыла полы. В этот момент пришел папа и прямо в ботинках прошел. «Папа, ну я же помыла….» На что папа ответил: «Ничего, еще раз помоешь!» Теперь для меня чистые полы – это пункт: чтобы кто-то прошел в квартиру, не сняв обувь, – никогда!

Собеседник: У меня другой пункт. Я – работающая мама, и, придя домой, старалась провести время с ребенком. Тогда мы жили с моей мамой, а у нее был культ чистоты, и она пылесосила вокруг меня, пока я пыталась общаться с ребенком. И для себя я сформулировала, что не буду пылесосить ковер каждый день, что для меня важнее взаимоотношения с членами моей семьи. Я готова из своего скромного бюджета выделять деньги на помощницу по хозяйству и не готова тратить на это свое время в должном количестве. Меня, наверное, поэтому не сильно раздражает то, что делается в комнате у ребенка, мужа это раздражает гораздо больше. Но я поддерживаю порядок насколько возможно при таком количестве людей на данную площадь.

Екатерина: Да, это тоже очень важно.

Собеседник: Наверное, такой же пункт и у меня. Вспоминая прошлое, я готова смириться с тем, чтобы дочка жила в хламе. Бабушка хочет убрать, а я не даю, говорю: «Пусть сама делает». Но ведь это площадь общая…

Екатерина: Да, должно быть зонирование. Если у вас одна комната на всех, выделите свою зону, обозначьте место, где не должно быть ничьих вещей. И обозначьте общую зону, если она есть.

Собеседник: У меня есть своя спальня с кабинетиком. Есть общая зона, кухня, а детская и комната подростка находятся в довольно спорном виде.

Екатерина: Очень важный принцип, касающийся порядка, – это суверенитет. Пространство жизни, часть пространства – это суверенитет.

Когда мы наводим порядок вместе с ребенком (но не истерическим образом), мы пытаемся передать ему часть жизненного опыта. Возможно, сейчас это у ребенка не в фокусе и не то, что ему именно сейчас необходимо. Но это наш способ быть вместе, наш способ помочь отструктурировать пространство и, возможно, что-то еще другое. Например, после учебного года следует разобрать архив, отложить то, что нужно, освободить ящики для нового, – это ведь не только порядок, это своего рода биографическая работа, завершение этапа. Также можно изучить гардероб, обсудить, что не нравится, что можно уже отдать, что оставить, – это не только порядок, это подход к жизни, способ передать часть своего отношения к жизни (если вы это делаете мирно, если у вас есть время).

Это может быть и не усвоено ребенком, может прозвучать отказ, следует делать краткие заходы, использовать краткие промежутки с приятными перекусами. Предположим, у вас лежат замороженные блинчики, которые вы можете съесть, когда немножко поубираетесь. Ребенок запомнит, что вы ели блинчики и это было что-то, связанное с порядком, и у него не возникнет отвращения. Вы должны понимать, что формируете опыт структурирования жизни. Возможно, ребенок будет вообще другой, возможно, он будет гораздо более упорядоченный, чем вы. Но какие-то «дизайнерские» идеи, попытки структурирования могут исходить от взрослого при условии доброжелательности. Как только вы теряете доброжелательность, как только вы чувствуете, что вышли из нормального рабочего диапазона, нужно сразу прерывать контакт и заниматься чем-то другим.

И самое плохое, что можно придумать, – это наведение порядка с пеной у рта.

Собеседник: Если дело начато, его ведь надо довести до конца? Вот мы все разложили, разобрали…

Екатерина: Яркий пример перфекционизма! Принцип «Флай-леди» – не больше одного ящика за один раз. Вы не вываливаете все из шкафа, чтобы под этим погрязнуть. У вас всего 15 минут. Вы сделали что-то за это время – и занялись другим. Один ящик и одна полка за раз; «размусоривание» – это тяжелая работа. Дети не подходят к уборке, потому что мы их заваливаем сразу всем, считаем, что все начатое следует обязательно закончить. Нужно ставить маленькую цель: сегодня структурировать определенный фрагмент. И предварительно нужно подумать, как его структурировать. Можно накупить красивых коробочек; подумать, что выкинуть; если ребенок не склонен выкидывать, помочь ему систематизировать архив. У нас ведь часто шкафы и полки забиты «архивными» вещами, которые вполне можно выбросить. Определитесь, например, с тем, что рабочая зона не должна быть забита – если полки заняты больше, чем на две трети, ими нельзя пользоваться. Ребенок сам до этого не дойдет, а у нас же в опыте это есть.

Следует помнить про соблюдение определенного суверенитета. Нельзя допустить, чтобы какие-то попытки навести порядок – неграмотные, хаотичные, импульсивные – стали покушением на пространство жизни и на интимность (не в телесном смысле), на суверенную зону. Это невероятно портит отношения. Наверняка есть люди, у которых мама (папа, бабушка) что-то прочитала или что-то выкинула…

Собеседник: Прочитали мои письма к подружке. Мне было неприятно по факту, но надолго не запомнилось.

Собеседник: Есть мнение, что не нужно торопиться отделять своего ребенка от всех остальных, пусть он подольше побудет в общей ситуации, потому что непонятно, какие у него мысли могут появиться наедине с собой.

Екатерина: Но никто никого не отделяет. В какой-то момент у детей начинается самостоятельное отделение. Это не стимулируется.

Собеседник: Даже если я не тороплюсь, я уже боюсь отделять.

Екатерина: Мне кажется, ребенок как гусеница: сначала она закукливается, а потом из нее вылетает совершенно новое создание. То же самое и подростковый уход в себя. Возможен даже не перерыв общения, а общение более дистантное. Я знаю хорошую семью, где одна из девочек-подростков три года не общалась с родителями. Она приходила, уходила, кушала, жила своей жизнью, делала формальные вещи, – общения не было, хотя семья очень хорошая и отношения нормальные. А потом она эмоционально вернулась совершенно другим человеком.

Собеседник: Ее не дергали?

Екатерина: Они ее особо не дергали. Не все это могут, но в данном случае у родителей была такая физиологическая возможность – они неторопливые, спокойные люди. И она вернулась, повзрослела и была готова уже обсуждать свои некритичные опыты.

Момент уединения, уход в раковину, есть почти у всех (как мне кажется), кто потом станет интересным человеком. Гораздо больше пугают отсутствие подросткового возраста, полная лояльность к родителям и отсутствие стремления к чему-то своему.

Подростковый возраст у всех абсолютно разный. Первые признаки бывают в 9-10 лет, когда дети теряют лояльность к родительским требованиям. И в это время отпускать еще рано. Серьезные перестройки связаны с гормональными изменениями, когда человек внешне меняется: был ребенок, а уже через несколько лет будет взрослый.

У взрослеющих детей внутри происходят совершенно космические процессы. Им не до нашего порядка… Как кто-то заметил, хаос в комнате подростка— это большая степень неопределенности в его отношении к себе. Ведь у них у всех, даже у очень красивых людей обоих полов, есть огромные комплексы, связанные с внешностью, такие же, какие были и у нас когда-то. Это нормально, что, когда человек взрослеет и меняется, он, за редчайшим исключением, считает себя самым уродливым на свете. И поэтому может быть специфическое отношение к гигиене и к одежде. Не все, но очень многие люди, проходя через период острого созревания, перестают, например, мыться, либо, наоборот, моются навязчиво. Носят они что-то балахонистое либо с черепами или всяких экзотических расцветок – устраивают всякие эксперименты, желая спрятаться. И девочки, и мальчики также могут стесняться начала телесных признаков созревания, поэтому использованные прокладки или нижнее белье вы можете обнаружить где угодно, потому что человек стесняется это донести до мест общего пользования. Если придираться к этому, отношения можно испортить капитально.

Нужно хорошо понимать, что беспорядок вашего ребенка идет от комплексов. Но это не о возрасте 10 лет. Это о времени активного взросления. «Тараканы» собственного ребенка нужно пытаться узнать.

Каждый из нас наверняка может привести собственные примеры тех зон, в которые ребенок не терпит вмешательства.

Собеседник: Телефон.

Екатерина: Не запаролен?

Собеседник: Запаролен.

Екатерина: Он запаролен из своих собственных соображений или вы пытались залезать?

Собеседник: Я никогда не пыталась залезать, но ребенок настолько часто им пользуется, что иногда мне хочется его изъять. Он физически не может с ним расстаться. Это абсолютно его территория.

Екатерина: Это страшно раздражает. Нужно понять, что он там делает. Если машинки гоняет, то это, скорее всего, зависимость от гаджета. Если он постоянно проверяет, что ему написали «ВКонтакте» или в скайпе, то это, скорее, касается общения. И действительно невозможно его отнять, только в крайних случаях, если нарушены азы, можно пытаться покуситься на телефон ребенка или его планшет. Это вызывает огромное отторжение.

Собеседник: Ребенок говорит: «Я не хочу ничего читать». Да, зачем убираться, если есть планшет и в нем все: и музыка, и общение. Сел на кучку грязного белья – и тебе хорошо.

Собеседник: Это относится ко времени. Когда ты залезаешь в пространство и оно бескрайнее, все остальное поплыло.

Собеседник: Может, нам не нужно учить аккуратности? Может, они будут жить как-то по-другому?

Екатерина: Все должно делаться без истерики. Если это сделано спокойно, в хорошей эмоциональной обстановке, если у вас посыл не уничтожить ребенка и рассказать ему, какой он эмоциональный урод, потому что ничего на место не раскладывает, то это может стать одной из традиций совместного наведения порядка. Если не пойдет, то не пойдет.

Собеседник: То есть вы считаете, что подростку не нужна уютная обстановка для того, чтобы с этого началась его внутренняя работа?

Екатерина: Как мы уже обсуждали, нужны какие-то идеи для порядка, и нужно помочь ему «расхламиться». И конечно, понять, возможно ли на ваших метрах создать уютную обстановку. Но элементы, например лампа, плед и шторы, создадут уют даже при очень захламленной комнате. Можно договориться и поставить бельевую корзину для хлама, пусть туда все сваливает, если убирать не хочет, и сказать: «Если ты меня очень попросишь, я тебе помогу разобрать». Это полумеры, это паллиативная помощь, но они могут перевести всю ситуацию в другое русло.

Подготовка сезонных вещей тоже может быть обыграна как семейная традиция. Стало минус двадцать, а было плюс пять – нужно доставать другие куртки, шапки. Сами вы это делаете или подключаете подросших детей, чтобы они помогли достать-убрать? Как у вас устроено приобретение новых вещей или доставание старых? Какая-то культура круговорота вещей может быть передана ребенку, это даст порядок. Как убирают летние вещи? Как у вас организована система хранения? Как вы храните босоножки, письма, фотографии? По идее, ребенок берет как основу структуру, которая есть дома. Если в доме структуры нет, а мы хотим ее создать у ребенка, скорее всего, усилия будут бесполезными.

Важно, чтобы было время для наведения порядка в пространстве и чтобы оно было украшено традициями. Удалось заструктурировать какой-то кусок – поместили туда что-то красивое и приятное. Удалось расхламить стол – поставили какую-нибудь штучечку: ракушку, подсвечник, машинку, копилку – то, что ребенок давно хотел. Сейчас столько канцелярии, которая нравится даже мальчикам. Это небольшие затраты, и это не

покупка. Облагораживание пространства должно иметь для человека смысл – даже не выгоду. Ребенок думает: «Убираешь, убираешь, через неделю опять будет ерунда какая-то!» Порядок у ребенка не в фокусе, также возникает большой вопрос – зачем? И если у вас нет ответа на вопрос «зачем», может, вам действительно и незачем, может, у вас другие приоритеты.

Порядок связан с ответственностью. Важно, чтобы приходящая к вам помощница не убирала территорию ребенка. И не потому, что вам жалко своих денег или ее времени, а потому, что если ребенок не отвечает за свои вещи, то ему очень сложно будет отвечать за свою активность. Это можно делать только по личной просьбе, в качестве исключения.

Обычно, если родители не комментируют, ничего не говорят, откликаются на просьбы о помощи (если ребенок позвал), у ребенка в какой-то момент тоже срабатывает: ну, вообще пройти нельзя, что-то стухло, и надо все лишнее выкинуть. И он поворачивается к своим авгиевым конюшням. Но если приходит Марья Ивановна раз в неделю, которая все это распихивает, этот момент не настанет никогда. Подходит ли это вам? Если 11 класс, высокая загрузка, уборка не в приоритете, ребенок абсолютно хаотичен, возможно, и это хороший вариант.

В завершение темы, еще раз хочу напомнить, что порядок в пространстве взрослеющего ребенка ни в коем случае не должен стать поводом для ухудшения отношений. Формы уборки могут быть любые – самостоятельно, вместе, Марья Ивановна в качестве исключения, но если вы из-за этого ругаетесь и если вы из-за этого выдвигаете требования, которые ребенок не выполняет, и нарастает ком взаимного недовольства, надо останавливаться. Фоновые вещи запоминаются надолго. Запоминается зудеж из-за времени и зудеж из-за порядка.

Помимо всего вышесказанного, нельзя забывать, что есть мы сами со своим собственным отношением к порядку. И у нас есть мощнейший инструмент – утверждение в форме «я-сообщения»: «Мне важно, чтобы здесь не было мусора. Я очень сержусь, когда нахожу ботинки под журнальным столиком», – и т. д. Не «ты дебил, зачем принес сюда ботинки» (это «ты-сообщение»), а что «мне это важно». И если вы на это не имеете права и не можете таким образом обозначить свои потребности относительно порядка, это может означать, что отношения вы строите неправильно. В ваших отношениях участвуют два человека: подростку важно бардачить, а маме важен относительный порядок. И если вы говорите не «ты – плохой человек, опять не убрал за собой», а «мне важно, чтобы банановая кожура находилась не здесь», это должно работать. Также надо учитывать степень запроса и степень вашего невроза, потому что именно порядок может быть огромной областью невроза, так же, как и достижения ребенка. Получается, что достижения ребенка – это одна область невроза, а если у нас порядок, то мы хорошие хозяйки (по классическим «спискам»). Но если нет классического невроза с большим списком, можно сказать: мне важно, чтобы вы здесь не оставляли свои вещи, это – моя территория. На это дети реагируют. И если им что-то от вас надо, то они все, что вы хотите, сделают: вы приходите, а в доме подозрительно чисто там, где вам важно.

Собеседник: Как относиться к тому, что подросток «огрызается»?

Екатерина: Я бы не употребляла выражение «огрызаться», как излишне эмоционально окрашенное, причем негативно. Сразу вносится некоторый негативный эмоциональный компонент. Более точно определяют ситуацию нейтральные понятия: «выражение своего мнения», «формирование собственной позиции», «несогласие с чем-то», «неприятие чего-то». Такое состояние может протекать всплесками и длиться несколько месяцев, интенсивность его зависит от темперамента ребенка (чем более эмоциональный, тем более бурными будут проявления). Как правило, это состояние сопутствует гормональному созреванию как мальчиков, так и девочек, начинается примерно за год и может продолжаться довольно долго. Именно гормональное созревание провоцирует скачки настроения, эмоциональную нестабильность, которую можно сравнить разве что с пьяным человеком или беременной женщиной – кому как понятнее.

В подростковом возрасте необходимо возражать старшим, но не «огрызаться». В этом суть этого возраста, явления сравнительно молодого, которому, по наблюдению психологов, не так много лет – всего 150. Именно столько лет психологи понимают (может быть, и неправильно) переходный возраст как формирование собственной жизненной позиции, происходящее часто в антагонизме с семьей. Родительская позиция выступает стартовой площадкой, от которой отталкиваются дети, чтобы «найти себя». И по завершении этого процесса, ближе к юности, обычно происходит сближение. В одной семье четверо девочек-подростков чертили мелом на полу границы личного пространства, причем когда выросли, это все прошло, и отношения остались замечательными.

Ребенок выстраивает границы иногда очень жесткие: «не смейте входить в мою комнату», «не открывайте мой шкаф», «мое дело, что лежит под моей кроватью». Причем неважно, сколько места у ребенка есть. «Выкрутасы» могут доставлять неприятности, но важно продолжать проявлять терпимость, лояльность к личности ребенка, потому что даже поступая так, «кусаясь», он любит родителей. Четкость границ зависит от того, что принято и уважается в семье. Если родители всегда стремятся контролировать, читать дневники, лазить в сумки, то это ведет к отчуждению и еще большему сопротивлению, стремлению начать отстреливаться из-за крепостной стены со рвом, опустить железный занавес или воздвигнуть китайскую стену. Задача родителей – помочь подростку построить европейские границы, с визами и вежливыми таможенниками, показать гибкость этих границ.

Отсутствие проявлений подросткового возраста свидетельствует, скорее, о том, что ребенок боится проявлять их открыто, либо об отсутствии отделения от родителей. Это часто приводит к тому, что уже взрослые люди не могут создать семью, продолжают жить с родителями, находятся под их активным влиянием, в коконе их мировоззрения.

О том, как вести себя родителям, написаны тома. Но если кратко, то важно эмоционально не включаться, делать так, чтобы позиция взрослого оставалась неуязвимой, «непробиваемой» эмоционально. Нельзя отвечать подростку в том же тоне, переходить на его неадекватную волну, потому что таким образом вы действуете на равных. Нужно стремиться всеми силами сохранять спокойствие, пытаясь сменить его волну, объяснить, достучаться. Возможно, это получится только на 101 или даже на 1001 раз, поскольку это очень сложно. Гормоны подталкивают орать, а если в семье это и раньше было принятым тоном общения, то усилия будут менее эффективны. Чем более расшатан эмоциональный фон, чем больше люди кричат, тем сильнее им хочется кричать. Жестким папам, особенно начальникам, чтобы не потерять контакт с ребенком, придется перестраиваться. Поскольку именно в этот период происходит перезаключение договора на всю жизнь. Нужно понять, что ребенок уже вышел из статуса подчиненного, что он ищет партнерских отношений, поэтому командный тон неуместен, ребенок начинает ощущать себя взрослым. Помогает чтение литературы (см. список в конце книги), воспоминания собственного детства, беседы с друзьями, дети которых выросли и контакт с ними потерян. Только тогда станет понятным, ради чего эти усилия и что можно потерять.

2.3. Формирование воли и профессиональное самоопределение

Формирование воли подростка обычно ярко проявляется лет в 15–16, а начало формирования происходит около 10–12 лет. Это проявление воли бывает таким, что всерьез мешает обычной жизни семьи. Если в 15–16 лет ребенок ничего не хочет: не хочет учиться, не представляет себе, кем он хочет быть, конечно, эту ситуацию можно и нужно решать, она не безнадежная, но уже очень запущенная. Таких историй все больше и больше. Но, к сожалению, это широко не озвучивается, про это не пишут издания, которые читают родители, хотя давно уже пора. Мне кажется, эта ситуация не психологическая, а психосоциальная.

С начала 90-х годов в нашей стране произошли большие перемены. Нынешнее поколение родителей относится к тем, кто успел сформироваться до начала этих процессов или в самом начале 90-х. И нынешние подростки – дети безвременья, эпохи социальных катаклизмов. Как бы мы ни старались создать детям тепличные условия дома, все равно воздух перемен проникает в их жизнь.

Подростки так устроены – им интересно все, что происходит вокруг. Им часто интересно то, что нельзя, то, что отличается от точек зрения родителей. А общественная ситуация – как пруд, в котором все взбаламучено: старые конструкции разрушены, а новые не возникли. У детей отсутствует положительный образ страны, в которой они живут, национальности, к которой они относятся, они не видят положительных перспектив, динамики развития российского общества. Например, кто сейчас герой современного российского сериала, даже если подростки его не смотрят? Бандит, мент, офисный планктон, что-то среднее между жуликом и менеджером и т. д.

Подростки растут в обществе, где профориентация отсутствует. У нынешних подростков нет идеи, что профессия важна, и они больше думают не о профессии, а о заработке. Это то, что сильно поменялось за последние десятилетия. И если в советские годы концентрация на заработках считалась чем-то недостойным, то нынешние дети говорят: неважно, кем я буду работать, главное – сколько денег заработаю.

Я очень люблю рассказывать историю, произошедшую на празднике окончания детского сада. Детям была предложена игра – нарисован цветок, на лепестках написаны названия разных профессий, отдельные цветки для девочек и мальчиков, каждому ребенку нужно взять один лепесток. Список профессий составляли воспитатели. Каких профессий не оказалось на цветке для мальчиков? Военный, космонавт, ученый, учитель, инженер, доктор, строитель, тракторист… В списке вообще не было никаких созидательных профессий! А какие профессии были? Ди-джей, топ-менеджер, юрист, академик, банкир, бизнесмен, мотогонщик, спортсмен, президент… Такая же история была и у девочек. Им предлагались профессии: модель, актриса, дизайнер, домохозяйка, стилист… Это хорошо отражает рейтинг нынешних профессий.

Профориентация – это реакция родителей на выбор профессии ребенка. Если он скажет, что хочет быть учителем, родители наверняка скажут: «О, нет. У учителей очень маленькая зарплата». Профориентация и в том, кто постоянно мелькает в телевизоре, у кого берут интервью, кто постоянно участвует в разных передачах. Реальной, настоящей профориентацией никто не занимается. И статус созидательных профессий сильно упал. Конечно, рейтинговые профессии описываются с лучших сторон, но никто не говорит о конкурентности, психологических кризисах, о тоске, которая постигает тех же топ-менеджеров на десятом году работы.

В советское время в школе был предмет – УПК (учебно-производственный комбинат). Пусть он был далек от совершенства, но дети осваивали разные профессии-повара, швеи, декоратора, реставратора, шофера, переплетчика. Сейчас ребенок может выбрать профессии согласно диапазону возможностей большого города. А что ребенок видит в мегаполисе? Дворников-таджиков, которые получают копейки, продавцов-молдаван, водителей-армян, тетенек в метро, задерганных учителей. Это, конечно, утрированное представление, но в целом так и есть. В стране отсутствует инвестирование в науку, отсутствуют структуры, поддерживающие промышленность и сельское хозяйство.

У нынешних детей не может не быть проблем с выбором профессии. Сейчас только семья реально может помочь подростку определиться. При этом именно в семье могут «обломать крылья» детской мечте. И родители, как правило, не дают детям право на ошибку в выборе профессии. Да и как дети сделают ошибки или хоть какой-то выбор в жизни и профессии, если родители до десятого класса везде детей сопровождают?

Несамостоятельность закладывается в системе образования с начальных классов. Часто родителям приходится делать уроки с ребенком и в первом классе, и в пятом, причем это очень поощряется учителями. Потом родители или возят ребенка к репетиторам, или репетиторы приезжают к ребенку. Это очень важно – от кого исходит волевая интенция. Наше общество и наше образование устроены таким образом, что волевая интенция исходит от родителей в течение очень долгого времени. Вот цитата с родительского собрания в 8-м классе: «Мамаша, вы недорабатываете, у вас по физике две самостоятельные на тройки».

Ребенок сейчас воспринимается как некий резервуар, который нужно наполнить информацией – качественнее, быстрее, больше. Он воспринимается как реципиент, как получатель знаний. Он не активен в этом процессе. И уже в подростковом возрасте начинается протест – кто-то делает пирсинг на все части тела, кто-то кует железные доспехи и уходит в ролевые игры, кто-то находит более жесткие формы протеста.

Как всего этого избежать? Мое мнение – хотя бы не делать с ребенком уроки, насколько позволяет его психотип. Научить делать уроки нужно в начальной школе. Стараться не сидеть с ребенком и ни в коем случае ничего не делать за него. Проверять – по требованию, когда ребенок просит проверять.

И школа не должна быть единственной областью функционирования ребенка. У ребенка должны быть впечатления помимо потребления информации. Хотя бы футбол после школы, а не только английский язык. Необходимы впечатления, связанные с деятельностью руками, телом, с социальными отношениями помимо потребления информации от педагогов разных заведений.

Мне кажется, мегаполис – очень узкий мир, он очень фрагментирован, мы не видим полной картины. У детей при огромном потоке информации крайне сужена социальная среда. В советское время было принято возить школьников на фабрики, заводы, сейчас этого нет. Поэтому задача родителей – расширять опыт ребенка, и социальный, и созидательный, умение работать руками. Ведь ребенок очень долго помнит что-то сделанное им самим, например испеченное печенье, сваренное мыло.

Огромный поток информации только дезориентирует ребенка, он не понимает, зачем учить, например, химию или физику.

Следует отметить, что и в обществе, и в образовании дети ориентированы не на процесс, а на результат. Средний результат никого не интересует. Детей заставляют играть не на своем уровне. Дети, особенно старшие в семье, часто находятся под большим прессингом родительских ожиданий. Они должны реализовать все, что не реализовали родители, а также, возможно, бабушки и дедушки.

По ожиданиям семей примерно 27 из 30 детей в классе должны быть первыми. Это очень сложно, и это подогревается в обществе – рейтинги, конкурсы и т. и. И дети часто теряют мотивацию, понимая, что они не могут быть первыми.

На своих консультациях подросткам я в числе прочих задаю вопрос: «В вашей школе учиться модно?» Как правило, говорят, что учатся несколько человек, а большинству на все наплевать.

Мне бы хотелось, чтобы родители не ждали готовых ответов на вопросы профориентации, а сами составили набор вопросов – себе, друг другу в родительской паре, педагогам ребенка, ребенку. Следует понять, на какие вопросы недостает ответов.

И еще хочу напомнить один из прочно укоренившихся мифов, что школа профориентирует и ребенок может сам разобраться с выбором профессии. Это, увы, не так. Ребенок может профориентироваться только в семье, общаясь с родителями и другими взрослыми. Иначе родители эту тему передают непонятно кому – или медийной среде, или друзьям-подросткам, или просто чужому дяде. Это родители должны знать.

Главное, чтобы дети чувствовали интерес родителей к теме их будущей профессии. Хорошо, если дети включатся в диалог, или даже полифонию мнений, или даже отчасти в спор.

2.4. Профессиональная ориентация
(по материалам семинаров и тренингов Е. Бурмистровой для родителей и всех желающих)

Каковы ваши основные надежды, опасения, размышления, связанные с профориентацией ребенка?

Собеседник: У меня дети еще не очень большие, но у них есть уже какая-то направленность, интерес. Хотелось бы, чтобы они выбрали не такую работу, на которую нужно ездить с девяти до шести пять дней в неделю.

Собеседник: Дочке – 17,5 лет, она учится в колледже. В какой-то момент, когда она задурила в девятом классе, я немножко поднажала и сказала: «Ты хорошо поешь. Давай ты пойдешь в музыкальное», – и приложила усилия, чтобы ее подтолкнуть, потому что она вообще ничего не хотела. Она сейчас учится шатковалко, и я задаю себе вопрос: надо ли было это делать?

Мальчику сейчас 14. Я понимаю, что какая-то направленность у него должна быть, но ярких увлечений не вижу. Возвращаясь в свою юность, помню, что после десятого класса не знала, куда хочу, и пошла абы куда – в технический вуз, а потом поняла, что мне нравится педагогический, и поступила туда. Хочу понять, насколько родители должны направлять ребенка, а что нужно детям. Боишься их совсем отпустить, потому что компьютерный мир поглощает.

Собеседник: Моему старшему сыну 12 лет. В моей родительской семье дети всё выбирали сами, но не рано, поэтому у меня внутреннее несоответствие. Сейчас все мое окружение уже с самого детства ребенка представляют, где бы они хотели, чтобы он себя нашел. Я не понимаю, нужна ли такая позиция. Мне, скорее, не нужна – я хочу, чтобы он сам определился. Хотя ему трудно сейчас выбирать, потому что он уже шестой год в музыкальной школе, а сейчас второй год увлекается футболом, и школу музыкальную ему бросить жалко. Я не хочу давить.

Собеседник: В нашей семье все математики, а дочка (14 лет) далеко не математик – она рисует. Сын растет тоже не совсем математиком – хорошо пишет сочинения, любит стихи. Мне кажется, сейчас главное – мозги поставить на место.

Екатерина: Перечислю тезисно, что нужно знать вообще о подростках.

1. Сейчас более позднее волевое взросление. Современные дети физиологически взрослеют раньше (то, что у нас было в 12 лет, у них может быть в 10), и в 6 классе, например, это могут быть люди, обладающие всеми вторичными половыми признаками. Это оболочка, это внешнее. Внутренне они взрослеют позже. Причины изучаются, и, скорее всего, они социокультурные. Дело не в воспитании, а в общем подходе. Мы с ключом на шее прекрасно проводили время, начиная с 1–2 класса. «Ключ на шее» – условное понятие самостоятельности, когда ребенок сам за собой смотрел и отвечал за свои выборы довольно рано; в начальной школе уже, наверное, отвечал. Сейчас если вы увидите пятиклассника с ключом на шее, вы будете удерживаться от желания позвать милицию или позвонить родителям. Если вы увидите семиклассника, который возвращается домой сам, то проявите заботу, тревогу и узнаете, доехал ли он до дома. Это сдвинулось не только в наших головах – это сдвинулось в социуме, по крайней мере, в Москве и других больших городах, у семей плюс-минус обеспеченных.

Благополучная семья дольше бережет детей: дольше водит за ручку, дольше сопровождает, оберегает. Все боятся разного, и многие опасения оправданы. Очень тяжело отпускать ребенка во взросление. В результате дети теряют 4–5 лет волевого созревания. Для своего возраста они очень умные, развиты интеллектуально, внешне, но волевые компоненты – то, что имеет непосредственное отношение к выбору профессии, у них в большинстве случаев задержаны. Бывает, что жесткая ситуация в семье: многодетность или передряги, делают ребенка более взрослым. Есть дети очень самостоятельные, но они находятся в зоне глубокого риска.

Собеседник: Насколько задержка?

Екатерина: Я считаю, задержка – 4–5 лет. Нынешний восемнадцатилетний – как четырнадцатилетний раньше по волевым показателям, по уровню оценки того, что происходит вокруг, по уровню социальной реальности. Они очень много времени проводят в экранах. Они смотрят много – либо нашу ерунду, либо американские фильмы. Реальность они вообще видят мало, не сталкиваются с разными сценами на улице, потому что мы их в основном возим. У них отложенное взросление. Так бывает не у всех, конечно, однако есть семьи, где детей могут защищать вообще от всего.

2. У большинства детей вообще отсутствует финансовая тревога.

Собеседник: Ее надо искусственно создавать?

Екатерина: Ее не создашь искусственно, для этого нужно очень сильно стараться. Дети умные – они прекрасно понимают, сколько стоит то, что вы покупаете: сколько стоит продуктовая тележка, сколько стоит обувь, сколько тратится на отдых. Если эта сумма есть, то ребенок рано или поздно начнет ее видеть при всей своей задержанности. Финансовую тревогу очень сложно создать искусственно. Можно поменять стиль жизни, чтобы обеспеченность, по крайней мере, детей не развращала.

Собеседник: Финансовая тревога мамы, пусть даже необоснованная, имеет значение или они видят только факты? Например, продуктовая корзина стоит столько-то, а мама все равно тревожится.

Екатерина: Сложный вопрос. Скорее всего, тревожность они переймут, но будут понимать, что папа новый телефончик все равно купит: один утопят – другой появится. У нас, у большинства современных родителей, уровень защищенности в период нашего взросления был другой. Был узкий кластер граждан, которые росли в новопартийной и дипломатической прослойке, – у них тоже не было уровня тревоги, и у них будет второе поколение. У большинства простых людей примерно нашего возраста – от 30 до 45, живших в России, – взросление пришлось на значительный уровень социальной тревоги родителей. Сначала тревоги, потом финансовые усилия – это были живые темы для родителей. Мы понимали, что сейчас, может быть, физически не хватает денег – их может просто не быть или их не бывает достаточно. Это, с одной стороны, плохо, и может сделать людей нервными, запасливыми, склонными все покупать и складировать. С другой стороны, это запускает механизм глубокого размышления: кем же я буду, как я буду жить. Не только как я буду работать и как буду себя развлекать, но как я буду жить.

Люди осмысливают это по-разному. Сейчас появились дети, очень способные, которые учатся до 30–35 лет. Они заканчивают прекрасные школы с прекрасными результатами, выигрывают олимпиады, поступают, получают одно образование, потом они получают другое образование, потом они где-нибудь учатся за границей – они вообще не стремятся работать. В целом таких «задержанных» детей очень много.

3. У нас в стране сложная ситуация в долгосрочной перспективе. Все направленное на будущее, то, что должно делать государство: долгосрочные стратегии развития общества, экономики, социальной сферы, образования, – сейчас далеко не в лучшем виде. И дети, не зная того, что знаем мы, чувствуют это как отсутствие перспектив. Если поговорить с учениками приличных заведений, которые хорошо учатся, то потрясает процент желающих уехать (они не обязательно уедут – это желание может рассосаться). Есть и патриоты, которые не уедут ни за что (среди детей много патриотов – мы их воспитываем тщательно), но и они тоже понимают отсутствие перспективы. Ситуация в обществе такая, что экономические и профессиональные перспективы человека, который выберет нормальную профессию, станет ее осваивать и работать, очень туманны, потому что такой период развития у страны, такой период в экономике. Целевая экономика либо будет уничтожена окончательно, либо должна быть сильно диверсифицирована. Все структуры, связанные с советской империей, разрушены, новые не возникли. У нас была развитая сфера услуг потребления, которая постоянно росла, а сейчас будет сильно сжиматься, поскольку падает уровень жизни в обществе. Дети это чувствуют. Перспективы развития непонятны.

Это транслируется детям через разные источники. Предположим, придет к вам ребенок и скажет: «Мама, я хочу в медицинский», – вы хотели бы этого?

Собеседник: Да. Перспективная профессия – военный врач.

Екатерина: Да, эти социальные лифты работают: военные, милиция, госуправление. Но это может не совпасть с ценностями какой-то семьи. А просто врач – это немного иначе, здесь нет перспективы, потому что представить своего ребенка просто врачом в обычных структурах сложно. И те, кто заканчивает медицинский институт, говорят, что в поликлинику идут только те, которые ничего не могут или плохо учатся. В социальных государственных заведениях работает очень большой процент не москвичей, потому что люди с возможностью выбора выбирают другое. Это то, что ребенка путает.

Например, ребенок скажет: «Я хочу быть учителем». Что вы ему скажете? Каким будет ваш ответ, если вы его не отфильтруете?

Собеседник: «Школу откроем».

Екатерина: Хорошо, если так. Кстати говоря, образование – это не закрытое окно. В образование люди могут пойти. Те, кто действительно любит учить, пойдут не в государственный образовательный проект, а в проект, может быть, имеющий финансирование, но, на самом деле, альтернативный по своей начинке. Однако мы понимаем, что это выбор, не связанный со стабильностью, с заработком. Очень сложно в России найти сочетание, чтобы было интересно, осмысленно, полезно для других и для себя не вредно и чтобы была гарантирована обеспеченность среднего уровня. Назовите мне такие профессии.

Собеседник: Преподаватель.

Екатерина: Только частный.

Собеседник: Госкорпорации.

Екатерина: Да, возможно. Если ребенок в 14–17 лет хочет идти в госкорпорацию из спокойной среды, где не нужно всех поднимать, доучивать и долечивать, возникает вопрос, что у него с целеполаганием. По сути, это очень скучная работа, административная, возможно, связанная с некоторым количеством моральных компромиссов. И ребенок, который говорит: «Я пойду на госуправление», – возможно, и правда далеко пойдет.

Ориентировать детей на такой выбор, может быть, кто-то и может.

У детей в возрасте 13–15 лет, когда они выбирают профессию, душа очень чуткая и настроена на осмысленные действия. Если это не так, то это гораздо более тревожная ситуация, чем та, при которой им вообще ничего не надо. Если человек думает пойти и заработать денег любой ценой и ему не 9 – 10 лет, а он уже подросток, то это должно вызывать тревогу.

Собеседник: Если хочет в Суворовское?

Екатерина: Думаю, что ему нравится форма. Он еще не вошел в тот возраст, когда думают о смысле. Плюс есть какая-то романтизация профессии, и этот социальный лифт работает. Надо понять, сочетается ли конституция ребенка с этим видом учебы, – насколько он режимный, стеничный, способный выносить какое-то давление. Также имеет значение, насколько это совпадает с понятиями семьи. Если да, то замечательно.

Собеседник: Моему старшему сыну около 16 лет. Школа самая обычная, и нужно определяться самому, а он пока никак этого не делает. Те ребята, которые знают, чего хотят, уходят в колледж, а мы сидим. Мне кажется, дети сейчас универсальные – они равноудалены от всего, равно как и могут все. Боюсь, что они рано начнут работать.

Екатерина: Почему боитесь?

Собеседник: Мне кажется, сейчас еще рано, и это потеря качества жизни.

Екатерина: С вами можно поспорить.

Собеседник: У мальчика с 2 лет была мечта – стать машинистом поездов дальнего следования. Я была счастлива. Но в прошлом году мы узнали, что по состоянию здоровья он не может быть машинистом, и мечта рухнула. Мы оказались в эмоциональной яме – противопоставить нечего. В нашем окружении сложно найти профессионала, увлеченного своим делом. А нам очень важно, чтобы был пример человека, удовлетворенного результатами своей деятельности, любящего свою работу. Например, один знакомый молодой человек окончил музыкальную школу и стал преподавателем музыки. У нас нет никаких профессиональных музыкальных амбиций, но этот пример увлеченности своим делом для сына очень ценен.

Собеседник: Младшему 8 лет, хочет быть солдатом и защищать Родину. Еще есть три старшие девочки. Самая старшая в прошлом году поступила в МГУ на филологический. И хотя она очень способна к языкам, она сомневалась до последнего и сейчас еще колеблется. Я понимаю, подросткам сейчас очень трудно самоопределиться. Многие дети совершенно не уверены в выборе и меняют институт в последний момент. За них очень тревожно, хочется поддержать.

Екатерина: Да, это общественный дисбаланс и позднее созревание. Эти два фактора влияют очень мощно. Что вас еще тревожит?

Собеседник: Меня сейчас больше всего беспокоит вторая дочка. Ей 15 лет, она увлечена рисованием, анимацией. Мне эта область кажется совершенно неподъемной. Я вижу, что она знает, что ей нужно… и в то же время не знает. Иногда она может сказать: «А не пойти ли мне в науку?» Мне хотелось бы понять, как вести себя с человеком, который еще не определился, как его поддержать, а не высмеять.

Екатерина: Это очень непростая ситуация. Есть европейская традиция: дети заканчивают школу, поступают в университет, зачисляются туда, а дальше берут год паузы. И в течение года делают что душе угодно: едут на ферму в Мексику, работают в баре официантом, играют на барабане. И часто они меняют первоначальное решение, отдают документы в другое место. Это не считается сбоем. У нас год, пропущенный после школы, еще с советских времен считается чем-то ужасным. Все в стране поменялось, а страх остался. Я знаю, наверное, только двух человек, которые одобрили такой выбор детей.

Очень часто, если ребенок не определился, но у него хорошие результаты ЕГЭ, он победитель олимпиад, год работы, каким-то образом связанной с мечтой, например декоратором в театре, – ставит мозги на место. Он при этом входит в круг людей самых разнообразных профессий, закончивших разные вузы. Это существенно расширяет его горизонт. Конечно, идти работать – это рекомендация не для всех. Но когда человек вообще не определился, вообще не знает, куда он хочет идти учиться, – что ему делать? Поступить абы куда, «переплюхнуться» на следующую образовательную ступень в надежде разобраться потом – или сделать паузу? Это и для меня вопрос. Решение «переждать» – очень смелое, и оно обычно не одобряется социально, не одобряется старшими родственниками.

Собеседник: С девочками проще – им в армию не надо.

Екатерина: С девочками проще, с мальчиками страшно… Вот с чем приходится сталкиваться в некоторых семьях, где люди образованные, очень вкладывающиеся в детей. Есть ребенок мужского пола. Его тянули-тянули два года, сдали ЕГЭ, поступили, возможно, даже на бюджет. Он дотягивает до первой сессии, возможно, ее сдает, а дальше – ничего не хочет и идет в армию. Сейчас это, может быть, не так страшно. Он идет в армию с какими-то подстраховками, и армия ставит ему мозги на место. Но это тоже никому нельзя рекомендовать.

Что делать с неопределившимися – довольно болезненный и решаемый в каждом случае индивидуально вопрос. Все понимают, что сейчас куда-нибудь ребенок поступит в любом случае, пусть не бесплатно. Сегодня быть студентом – не эксклюзивно. Раньше, чтобы подготовиться, ты должен был выбрать вуз минимум за год, а то и за два и готовиться конкретно туда. Человек определялся заранее, вкладывался в одно направление, и было очень обидно не поступить. Система поменялась и нынешняя ситуация определяется другими условиями. Теперь у каждого есть общий экзамен, баллы и возможность подавать документы в разные места. Но рано или поздно начинается другая рулетка: приходится выбирать, куда отвезти оригиналы. Все это сбивает настройки. Получается, что сложности не с детьми, а сложности общественные, и их очень много.

Если выбор за ребенка делают родители, это никогда не бывает удачно – в какой-то момент ребенок соскочит. В крайнем случае, соскочит с диплома и скажет: «Мама, вот диплом. Я пошел».

Собеседник: Старшему сыну 15 лет, он спортивный, хочет идти в армию, но у него медицинские противопоказания. Я не вижу его в высоких институтах. Он очень хорошо все делает руками, рыбак, если что задумал, сразу реализует. В школе учится средне. Не хочется давить, заставлять. Хочется, чтобы он делал что-нибудь достойное.

Собеседник: Моей дочери 15 лет. Боюсь, что сформировала у нее тревогу по поводу денег, поэтому профессия, деятельность оценивается с точки зрения выгодно-невыгодно, какая зарплата. Сердцем я понимаю, что если будешь любить свое дело, ремесло, это тебе принесет доход. Насколько много надо об этом говорить, надо ли давить, убеждать, как вообще направить?

Второй вопрос: с какого возраста ребенка можно устраивать работать на какой-то срок (две недели, месяц) на летние каникулы? Я вижу в этом большой смысл и считаю, что если ты умеешь трудиться, то точно выживешь и у тебя точно будет достаток. И начинать трудиться надо сейчас. Мне хотелось бы, чтобы она сама начала зарабатывать и почувствовала ценность труда.

Екатерина: Это один из важных аспектов профориентации. Мне кажется, лет с 14, если кто-то готов подстраховать, можно попробовать работать, например, у знакомых, чтобы человек почувствовал вес часа труда, получаса труда. Это не должно быть основным занятием, внятным, незаменимым, надо просто попробовать.

Собеседник: Моим подросткам 15 и 13 лет. Они учатся в математической школе. Старший явный математик. Я переживаю, что с баллами ЕГЭ он пройдет не туда, куда хочет. Он ходит на подготовку в МАРХИ, ему нравится, но вряд ли он туда поступит. А девочка с математикой не очень дружит, к тому же противопоставляет себя брату, выбирает области, отличные от его. Сейчас в школе им дают возможность попробовать разные профессии, но она считает, что должна сделать выбор раз и навсегда. Это меня немного пугает.

Собеседник: Где можно протестировать детей на профессию и надо ли это делать?

Екатерина: Я большой противник тестирования. Мне не нравятся внешние шкалы тестирования. Вы растите ребенка, вы его знаете. Как вы думаете, человек, который проведет с ним десять (а на самом деле, пять или даже полтора) часов тестирования, узнает его лучше? Исключением является профориентация, где ребенку помогают построить свое собственное представление о профессии, где не меряют внешними тестами, где психологи помогают ему сформулировать желания. Простроить свои профессиональные предпочтения – дело осмысленное. Ключевой момент, связанный и с возрастом, и с психологией воспитания, – выбор должен делать человек. А мы не можем ему этот выбор предоставить, потому что это очень серьезный самостоятельный шаг.

По идее, лучшее, что можно сделать для человека, – это помочь ему прийти к собственному выбору так, чтобы он был согласованный. Но это не всегда возможно. Более того, иногда у ребенка есть абсолютно четкое убеждение, кем он будет. В случае если предназначение проклюнулось, проще его не останавливать, а помочь и подложить соломки, если вы думаете, что есть риски. Выборы меняются по ходу взросления. Сначала многие девочки хотят быть парикмахерами, а потом докторами, а мальчики пожарными, а потом космонавтами. Бывают смешные промежуточные выборы (крановщик), но это ребенок отрабатывает идею, выбирает. Скорее всего, он с ней расстанется и сменит на более зрелую.

Вообще родителям очень сложно отпускать в самостоятельность. Помните, как дети только начинали ходить? Хочется все время ребенка поддерживать. Если же его поддерживать все время, он не научится балансировать и будет чаще падать. Так же и с велосипедом, с плаванием.

Собеседник: Я ребенка 9 лет отпускаю во двор, и мне очень страшно.

Екатерина: Это страшно, но постепенно приобретается способность саморегуляции – заботиться о себе самом, отвечать за свои выборы. С профессией – тем более страшно, потому что выбор огромный. Опять же у нас в голове – не демонстрируемое представление о поступлении в один вуз на всю жизнь. Дети сейчас мыслят иначе. Это смена типа общества.

Собеседник: Проблема еще в том, что профессии новые, мы про них ничего не знаем.

Екатерина: Один знакомый много лет назад занялся созданием сайтов, и тогда никто, кроме пары друзей, не верил, что у него что-то получится. Сейчас он чуть ли не самый успешный специалист в этой области. Но это редкость – как и раннее предназначение, – когда человек сам что-то изобретает.

Собеседник: Мир меняется, и новые области рождаются каждые несколько месяцев.

Екатерина: Есть профессии новые: продвигатель в социальных сетях, блоггер… А вот брокер, например, уже устаревшая профессия, потому что один человек за компьютером держит все биржи. Также сильно изменилась профессия книжного иллюстратора: полиграфический университет слили с машиностроительным и утратили серьезнейшую художественную школу – все делается на планшете, на экране.

Появились «денежные профессии». Пойдет, например, человек торговать задвижками в Газпроме или работать в банк и будет прекрасно обеспечен. Будет ли он счастлив? Кто знает. Пообщайтесь по этому поводу со знакомыми. Есть профессии, где сама работа не очень интересная, достаточно рутинная, зато стабильная и будет приносить доход и обеспечивать тот образ жизни, который человек предпочитает.

Еще есть вещи, которые очень важны, например, для девочек. Есть профессии, совместимые с семьей, а есть не совместимые, вы не сможете и работать, и быть мамой для малышей. Среди ваших знакомых наверняка есть те, у кого была успешная карьера, кто хотел через пару-тройку месяцев после родов вернуться, но ушел в материнство.

Есть прекрасные профессии, сейчас мало востребованные в нашей стране при нынешней государственной формации. Например, наука – прекрасная ниша для реализации умных людей, стремящихся к осмысленности, новизне. Сейчас это возможно только с учетом большой изобретательности, и детям, желающим найти свое место в нравящейся профессии, нужно будет применять смекалку. Конечно, есть люди, которые успешно занимаются наукой и здесь, делают уникальные открытия, но их единицы, и они идут против потока. Не работают традиционные лифты: хочу заниматься наукой, окончу школу по этому профилю, пойду в институт, потом в аспирантуру, потом в лабораторию. Человек может дойти до института, закончить его и осознать, что ему придется работать в лаборатории на аппаратуре, которая устарела на 20–30 лет.

Давайте посмотрим, как менялись профессиональные цели и возможности по мере смены нескольких последних поколений. Общество очень сильно влияет на наше сознание, в результате у детей смещены фокусы и отсюда большие сложности с созданием мотивационного поля в выборе профессии.

У каждого ребенка есть трехпоколенная семья, и сегодняшнее поколение детей совсем иное. Первое поколение – бабушки и дедушки. Что у них было с профессиями? Скорее всего, это был образовательный рывок «в город».

Второе поколение – наши родители, бабушки и дедушки наших детей. Они пережили сильнейший удар, слом империи в девяностые годы, и либо пошли вверх, либо сломались. Статистически больше тех, кто не реализовался; в наших кругах больше тех, кто сумел найти свое место.

Что можно сказать про наше поколение? Что мы из себя представляем? Сложно обобщить, но нам досталось очень хорошее, мягкое время – можно было делать что угодно. Это был западный тренд, были открыты границы, были огромный интерес к миру и намерение вобрать то, что наработали наши европейские соседи. Был рост ресурсной экономики, экономики потребления – нам достались довольно легкие деньги. Помните, как все работали в институте? Потому что можно было заработать что-то внятное, не сильно напрягаясь. Может быть, кто-то и не работал, а зарабатывали мужья, родители. Был период роста экономики. Понятно, что были и провалы, но в целом пошел довольно устойчивый заметный рост общего благосостояния, и он был не подтвержден трудом.

В чем-то наш выбор не был более легким, потому что он сломался – мы уже не выбирали профессию инженера. Опять же кому 45 +, те еще побывали в советской системе. Те, кому меньше 40, понимали, что система будет развалена. Подтверждает это ваш личный опыт? На самом деле, много всего происходило, но серьезные исследовательские работы только пишутся. Очень мало финансировались социальные и культурологические исследования. Можно обозначить это время как «тучные годы».

Наши дети – другое поколение, и у них сложно. Они отчасти захватили хвост «тучных лет»: отдыхают 4–5 раз в году, не ограничены какими-то вещами… При этом, оглядываясь вокруг, они понимают, что им деньги не будут доставаться так легко. Особенно если они недостаточно высоко на социальной лестнице. Если они высоко (благодаря усилиям 2–3 поколений), то им может быть проще, но там есть своя специфика, связанная с поколением, которое сменило имущественный статус. В общем, им сложно.

В первом поколении люди немыслимо трудились. Это поколение может быть несколько депрессивным, потому что они трудились, трудились, а потом вышло так, что им нужно было резко сменить вектор. Те, кто живы, и те, кто справился, сильно изменились: они ныряют, прыгают с парашютами, учатся, – совершенно американские бабушки и дедушки.

Что произошло с любовью к последовательному профессиональному труду в нашем поколении? Дети застали то время, когда мама уже не работает как лошадь. У них есть ощущение легких денег.

У кого в семье нет ощущения легких денег?

Собеседник: У нас нет.

Екатерина: Как вы этого достигаете?

Собеседник: Работаем как лошади.

Екатерина: И они у вас не просят просто так деньги?

Собеседник: Нет.

Екатерина: Это все касается профориентации, потому что в профессии есть смысловая часть и часть зарабатывательная. Если ребенок выбирает только осмысленность, не ясно, сможет ли он обеспечивать семью.

Собеседник: Идея легких денег… Дочка, видя своих педагогов в МГУ, понимает, что они еле содержат кафедру и еле-еле сводят концы с концами.

Екатерина: При этом студенты приезжают на разных машинах… Если вы пойдете на филфак Вышки, вы увидите совсем других преподавателей с совершенно другими зарплатами. МГУ – это старая структура, в нее не было вливаний. Эту прекрасную кафедру нужно поддерживать совершенно по-другому, этих прекрасных педагогов нужно абсолютно по-другому лелеять.

Собеседник: Она не считает, что деньги легко зарабатываются: папа теряет работу постоянно, мама работает, чтобы подзаработать.

Екатерина: Вот и прекрасно, что нет – они будут смотреть на жизнь реально. Это неплохо. Если не дойдет до уровня невроза, все будет прекрасно. Бывает, что совсем нет тревоги, но ребенок видит, что деньги не переводятся, родители покупают какие-то невкусные продукты типа огурцов и свеклы. Но могут дать и на чупа-чупс. У детей вообще есть ощущение, что деньги родителей: а) бесконечны и б) легкие.

Собеседник: Тревоги нет вообще, но деньги бесконечно не просят.

Екатерина: Надо смотреть, как конкретно в ваших обстоятельствах, с вашими детьми добиться середины: чтобы они не падали в яму финансовой тревоги, но и не думали, что как только они пойдут на работу, то сразу заработают значительную сумму.

Собеседник: Они не думают, но они знают, что у них есть квартира, еда, одежда, а самим им мало надо.

Екатерина: Как они будут вставать на ноги? Если вспомните, были дворяне, которые не должны были заботиться о том, чтобы себя обеспечивать. Им доставались просто осмысленные занятия: они могли заниматься развитием себя, благотворительностью, полезными делами. Их не тянула зарабатывательная составляющая— ее просто не существовало. И это было на фоне высокой культуры. Но концом финансового бремени может быть не осмысленная деятельность, а бессмысленное грубое потребление, падение, деградация. Если люди с высокой культурой ее сохраняли и в тяжелых обстоятельствах, то дети нуворишей, дети людей без большой культуры переживали тяжелейшие вещи. И сейчас, например, большое количество случаев наркомании, глупых смертей, связанных с неосторожным поведением при больших возможностях, таких, как аварии немыслимых иномарок, – именно в очень обеспеченных семьях. А ведь этим людям нет и 20–22. Спокойствие по части заработка может давать как большое пространство для полета, так и очень сильно тянуть вниз – зависит от уровня культуры, от установок. Если вы вспомните, в семьях с высоким достатком всегда была внутренняя аскеза: строгость, тонкие одеяла, геркулес, простая одежда. Намеренная аскеза, ведь у тебя есть то, что ты не просто должен спустить, ты за что-то отвечаешь не только перед собой, но и перед семьей, перед обществом. Высочайший уровень ответственности при наличии возможностей.

Все это я говорю к тому, чтобы вы более четко определили свою конкретную семейную ситуацию. В семье все дети разные, и хотя ситуация может быть для всех одна, их реакция может быть полярной.

На самом деле, сейчас ситуация для профориентации мягкая: можно попробовать, а потом попробовать еще, а потом и еще. Как из камня постепенно получается скульптура или как вы пристреливаетесь дротиками, и только последний раз попадаете в «яблочко». Конечно, далеко не все сразу находят свою нишу, где им было бы хорошо, была бы возможность заработать и чувствовать какой-то смысл.

2.5. Общение с подростком
(по материалам семинаров и тренингов Е. Бурмистровой для родителей и всех желающих)

У нашего времени очень высокие скорости. Мы должны столько всего делать за единицу времени – за день, за неделю, что у нас часто не хватает времени просто быть, – быть с самими собой, быть со своими супругами, быть со своими детьми. Мы все время что-то делаем. Мы спешим, мы торопимся, мы сердимся, мы расстраиваемся, дергаем детей. И мы постоянно нацелены на результат. Удивительно: масса детей, которых приводят на консультацию из вроде бы благополучных семей, считают, что родители их не любят и не слышат, хотя априори родители и любят их, и слышат, и полностью включены в них.

Откуда же берется эта вилка, которая может к подростковому возрасту стать трагической? Ощущение ненужности собственным родителям – это очень тяжелый отпечаток на всю жизнь. Иногда у ребенка ощущение, что его не любят, возникает не тогда, когда на него нет сил или родители его действительно не любят. Иногда родители пренебрегают базовыми правилами: они забывают, что должно быть не только действие с ребенком, действие для ребенка, а еще и пребывание с ним, разговор с ним. И даже те, кто это понимает, не оставляет на это специально времени, думают: «Это, конечно, важно, но это потом, когда мы переделаем все дела, сделаем все уроки, сходим на все занятия, приготовим, уберем», – и дальше бесконечный список того, что нужно сделать. И понятно, что в этом случае времени не останется, ведь количество дел очень и очень большое – и с одним ребенком, не говоря уже о двух, трех.

Также мы не оставляем время на супружеское общение – на разговор, на рассказ, а потом удивляемся, что браки находятся не в лучшем состоянии. Интересно, что «болезнью не оставления времени на просто разговоры» больше страдают женщины, чем мужчины. Может быть, папы присутствуют в семье гораздо меньше, но им иногда удается с детьми разговаривать, детей слышать и слушать. И мамам бывает особенно обидно, когда папа, который реже бывает дома, воспринимается как более слышащий, более ориентированный на ребенка и соответственно более близкий. Исключение составляют папы, которые приходят с работы в таком виде, что сил общаться у них нет. У этих пап род деятельности связан с общением (социальные профессии), или они большие начальники и на работе очень много общаются, но в другом ключе – сверху вниз.

Я назвала только некоторые помехи разговору с ребенком, наиболее часто встречающиеся в городской жизни. Есть и многие другие.

Что вам мешает говорить с ребенком и слышать его? Мне мешает усталость: когда я устаю выше определенной планки, я не могу говорить и не слышу, качественного общения нет.

Собеседник: Обида на ребенка.

Собеседник: Беспорядок.

Екатерина: Или другое дисциплинарное нарушение. У нас у всех есть «любимые» поводы не общаться. У кого-то – это необходимость помыть полы два раза в большой квартире или приготовить обед высшего качества.

Собеседник: Это может быть форма наказания.

Екатерина: Для того чтобы было возможно человеческое воспитание, необходим определенный уровень контакта с ребенком. Для каждой семьи он разный, потому что мы все разные, дети разные. У кого-то нормальный уровень контакта должен быть большим, у кого-то совсем маленьким. Он должен быть комфортным. Важно, чтобы количество общения, нормального для вас, для вашей семьи, для вашего ребенка, не было систематически ниже вашего нормального уровня. Очень часто весь учебный год семья почти не общается, кроме периода болезни ребенка, когда он дома, вести никуда не надо, и появляется возможность пообщаться. Или летом, на каникулах. Но порой и на каникулах мы устраиваем себе такую жизнь, что на общение не остается времени.

Для того чтобы ребенок с вами нормально разговаривал, нужно его этому научить. Взрослые, хотя и не все, умеют говорить про то, что нас волнует в семье. С ребенком, особенно маленьким, говорить довольно сложно. Если спросить ребенка, который пришел из сада или из школы, что он там делал, чаще всего родители услышат ответ: «Ничего» или: «Не помню». Родители думают, что ребенок не хочет разговаривать, и перестают вести диалог. Но такого типа односложные ответы – это не отказ разговаривать. Для человека 8-10 лет это неумение беречь, хранить и выстраивать свои воспоминания, соответственно и неумение о них рассказывать. То, что мы воспринимаем как отказ, это, скорее, возрастной барьер, который нужно помочь ребенку преодолеть.

Если речь идет о дошкольнике, ему нужно задавать вопросы дальше: «У вас сегодня была пшенная каша или овсяная на завтрак?» Он скажет: «Манная», т. е. он вспомнит. «Вы сегодня лепили или клеили?» – «Мы рисовали». «Ты играл с Дианой или с Мишей?» – «Нет, я сегодня ни с кем не играл. Я подрался со всеми». Задавая вопрос, на который подразумевается конкретный ответ, мы помогаем ребенку вспоминать.

Очень часто мы упускаем время, когда ребенка можно научить рассказывать о событиях, воспоминаниях, переживаниях. Мы думаем, что он маленький, а когда подрастет – научится. Это как раз мужской вариант: вот он подрастет, и мы с ним поедем на рыбалку, построим железную дорогу, научимся играть в футбол. Но к нему часто склоняются и мамы, считая, что ребенок маленький и говорить не хочет или ничего не помнит. А потом очень быстро наступает возраст, когда ребенок действительно не хочет. Поэтому нужно учить вспоминать, рассказывать лет с трех, когда ребенок полностью освоил собственную речь, не дожидаясь возраста, когда он замкнется.

Неумение рассказывать о событиях дня связано у дошкольников с тем, что у них еще не созрел «жесткий диск», или гиппокамп, – структура головного мозга, ответственная за долговременное хранение фактов и информации. Мы, взрослые, обладаем умением запомнить что-нибудь надолго. Ребенок до 7–8 лет этого не может – он не может произвольно взять и загрузить это в свою память. Но если мы с ним разговариваем, «оречевляем» воспоминания, расспрашивая, помогая формулировать, у него эта способность развивается. Он учится формулировать свои мысли, переживания, события и запоминать их, а мы учимся находиться с ним в диалоге и в контакте. Это движение очень редко может начаться со стороны ребенка. Только очень открытые дети, дети с определенными способностями каждый день рассказывают, что у них было. Большинству нужна помощь в том, чтобы научиться разговаривать с родителями.

Самое благодатное время – до школы, но можно и потом. Потом начинается школа, события, уроки. Опять спрашиваешь: «Что у тебя в школе было?» – а получаешь ответ: «Ничего интересного» или какое-нибудь одно воспоминание. И получается, что мы вроде бы все силы, здоровье, время, деньги тратим на детей, но не знаем, чем они живут. Очень быстро проскакивают дни, месяцы, скорость течения времени огромна, и мы упускаем его: раз – и ребенок вырос.

Нужно не забывать, что подростковый возраст сейчас наступает уже в 10–11 лет, не в 12–13. Наш подростковый возраст начинался позже на 2–3 года, и это существенная разница. Сейчас скорость созревания детей увеличилась; это наблюдения психологов, это подтверждается исследованиями. Если 50 лет назад средний ребенок начинал говорить о себе в первом лице в 3 года, то сейчас дети могут сказать о себе «я» в 2 года, а то и раньше. И это значит, что кризис самостоятельности, кризис «я сам» тоже начинается не в 3 года, а в 2. Подростковый возраст тоже помолодел и очень часто застает семью врасплох. Мы надеемся, что ребенок немного подрастет, и мы начнем устанавливать с ним контакт, а он внезапно для нас входит в подростковый возраст, когда контакт наладить гораздо сложнее. И мы уже от него слышим: «Мама, закрой дверь. Папа, не мешай мне».

Перед подростковым возрастом есть очень важный период. Это 2–3 года до наступления пубертата, примерно от 8 до 10 лет. Он называется период предподросткового сближения. Это возраст, когда ребенок максимально готов к контакту, особенно с родителем своего пола. Он очень настроен на этот контакт, а мы в этот период расслабляемся, особенно если есть еще дети. Мы думаем, что ребенок подрос, научился что-то делать сам и не требует нашего внимания, и потому можем совсем упустить возможность сближения. Ребенок в этом возрасте довольно удобный, если у него нет серьезных проблем со здоровьем, поведением или учебой, и мы не понимаем, что истекают дни, когда он действительно на нас настроен, нам открыт. А дальше наступает подростковый период, когда у ребенка возникает очень критическое отношение ко многому, происходящему в семье, и почти ко всему, что говорят родители.

В предподростковый возраст создается подушка надежности, подушка близости, которая может самортизировать прохождение подросткового периода. В этот период мальчикам особенно важно пообщаться с папой. Время вхождения в пубертат почти для всех непростое – почти все детско-родительские отношения подвергаются испытаниям, претерпевают изменения. Но подушка безопасности, созданная в детстве и особенно в предподростковый период, может все существенно сгладить. Очень важно к этому времени научиться разговаривать с ребенком, иметь с ним общие положительные переживания. Когда ребенок идет в школу, темой нашего с ним общения становятся уроки, учеба, успехи, и ребенку кажется, что сам по себе он родителям неинтересен. Он приходит из школы, и первое, что спрашивают родители: «Какие у тебя оценки?» А оценки – это не слишком интересно любому нормальному школьнику. Что там интересного? Скучнейший русский, неинтересная математика, возможно, чуть увлекательнее чтение, – вспомните свой 2–3 класс. Сейчас ничего не изменилось, только возросли нагрузка и скорость прохождения программы. Получается, что родители спрашивают о том, что ребенка не очень волнует.

Знаете ли вы, что хочет ваш ребенок, какие у него страхи, что бы он загадал, будь у него волшебная палочка?

Собеседник: Страх смерти.

Екатерина: Тема смерти беспокоит многих детей. Дети доподросткового возраста задумываются над серьезнейшими вопросами. Например, в 4–6 лет – пик размышлений о конечности жизни; потом – только в подростковом возрасте. Ключ к воспитанию – ваши собственные воспоминания. Это не то, что вы прочитали в книжках или от кого-то услышали, это ваш жизненный опыт, то, что может открыть двери в мир ребенка. Собственный опыт гораздо более действенный, чем советы и рекомендации.

В любом возрасте очень важно понимать, на что ребенок надеется, что хочет, чего боится. Это очень серьезные вопросы, хотя многим взрослым кажется, что гораздо важнее сделать домашние задания или убраться. Основное содержание жизни ребенка в каждый момент времени может совсем не совпадать с нашими представлениями и приоритетами. Если прошла неделя, а вы с ребенком ни о чем, кроме уроков, не поговорили, это значит, что прошел отрезок жизни, когда вы не знали, что у него в голове, что у него в душе. Рядом с нами может твориться что-то, чего мы абсолютно не ожидаем.

В семье надо вырабатывать привычку разговаривать с самыми маленькими детьми, пусть и недолго. Родители говорят: «Как я буду с ним разговаривать? У меня времени вообще нет, куча несделанных дел», – огромное количество всякого житейского попечения. Но на разговор с ребенком много времени не надо. Вопрос не в количестве, а в качестве. Если вы с ним глаза в глаза поговорили две-три минуты, но не про то, что интересно вам, например оценки по русскому, а про то, что интересно ему, значит, можно уже ставить зачет. Это не часы – это минуты.

Собеседник: Моей дочке 11 лет. Я допустила очень много ошибок, и у нас вообще нет контакта. Всего у меня четыре дочки, и она старшая. Она только критикует меня, общения нет никакого. Как наладить контакт?

Екатерина: Бывает так, что ребенок ведет себя не так, как нас устраивает. И мы, вместо того чтобы с ним общаться, пытаемся добиться, чтобы он себя хорошо вел – пытаемся привести в норму: ругаем, наказываем, пытаемся как-то воздействовать. Поведение ухудшается еще больше, и это – закон. Психологи формулируют его очень четко: чем сложнее поведение ребенка, тем бесполезнее все меры воздействия. Сначала надо попробовать войти с ним в контакт, сделав вид, что плохого поведения вообще нет.

Чем хуже отношения, тем меньше надо на это обращать внимания, надо искать зоны, где конфликт еще не пророс. Если детей несколько, нужно взять одного сложного ребенка и устроить хотя бы час сольного общения, когда вы вдвоем, даже без младенца, с выключенным телефоном, пытаетесь найти с этим ребенком какую-нибудь точку соприкосновения. Многим родителям помогает рекомендация – забыть на короткое время, что это ваш ребенок, а думать, что это просто приятный или хотя бы частично приятный знакомый человек.

Собеседник: Удивительно, но когда рядом чужой ребенок, ты ищешь к нему подход, находишь в нем положительные стороны, а когда свой, ты видишь одни недостатки.

Собеседник: Да, чем ближе человек, тем больше к нему требований.

Екатерина: Кроме того, с собственными детьми мешает то, что психологи называют «проекцией», все, что происходит с собственными детьми, очень сильно нас затрагивает. Например, соседский ребенок получил двойку: «Ничего, все бывает, просто погода такая». Наш ребенок получил двойку: «Да как он мог! Это он специально!» Это непроизвольная реакция, которую нужно отслеживать, потому что мы проецируем всегда. Неуспех ребенка сильно бьет по нашему самоощущению, нам больно, мы чувствуем себя неудачниками, переживаем. Ребенок – это как бы наше продолжение, и его неудачи— это наши неудачи. Мы не можем этого разделять.

Собеседник: Получается, в конфликте мы стоим над ребенком, а нужно опуститься на его уровень?

Екатерина: Это не так линейно. В семье полной демократии быть не может. Семья – иерархическая структура, в ней родители выше детей. Но это не жесткая иерархическая структура, где нет контакта. Должен быть диалог, и в какие-то моменты вы должны разговаривать на равных. Иерархия в том, что самые главные вопросы решают родители – у них право решающего голоса. Какую рубашку выбрать, пойти или не пойти на день рождения и другие частные вопросы, вы, наоборот, делегируете детям – вы передаете им ответственность что-то решать.

Встать в силовую позицию в конфликте, значит, нарушить диалог. Наиболее важные вопросы должны решаться в нейтральное время – не в момент ссоры. Можно победить ребенка в конфликте, но, скорее всего, это приведет к ослаблению контакта. Поэтому в конфликте лучше ничего не решать, а выйти из взаимодействия.

Собеседник: Если мне не нравится поведение ребенка, как донести это до него, как вести себя?

Екатерина: Вам сейчас не нравится поведение ребенка, и это не связано с непосредственной опасностью для жизни. Вы должны понимать, что лобовые методы не работают с 7 лет. Если бы они работали, все были бы воспитанные и послушные. Запрещение— очень важный воспитательный инструмент, но не самый эффективный. Сейчас вы ему запретили, и до 7 лет он может вас послушаться, а в следующий раз в такой же ситуации он может уже не послушаться, потому что вы не объяснили принцип и не ввели в систему.

Ребенок ведет себя не так, как надо. Лучше ничего не выяснять в этот момент, а подождать нейтрального времени, потому что он явно возбужден, переутомлен и находится в сильной эмоции. Он не слышит. Нужно подождать, пока он услышит, – иногда это пять минут, иногда полчаса. С подростком еще сложнее: «Хочу надеть эти рваные джинсы и пойти без шапки!» Если вы можете отпустить, если нет угрозы здоровью, то лучше это сделать. Вы понимаете, что запреты не работают, и выжидаете, когда пройдет эмоция, толкающая на конфликт; тогда можно поговорить.

Собеседник: А если нет времени?

Екатерина: В основном нет времени, и мы действуем простыми директивными способами: подзатыльник, крик – и поехали. Это работает, это простой народный способ. Обычно действует самое сильное лекарство, а все более слабые не действуют. Если вы кричите и этим достигаете результата, это ваш выбор, а разговоры и увещевания работать не будут. Если вы бьете, то и крик не поможет – ребенок будет ждать удара. Так возникает эскалация агрессии: сначала перестают работать простые слова, начинают повышать голос, когда этого уже недостаточно, начинают орать, а потом не помогает и ор, и переходят к более серьезным действиям. Когда приходится доходить до прямой агрессии, это уже никому не подходит.

Все семьи разные. Надо понимать, что дети не слушаются и что после 7 лет лобовые методы не работают. Чем ниже у нас контакт, чем меньше мы можем разговаривать, чем меньше мы знаем ребенка, тем меньше мы можем на него повлиять даже в острой ситуации. В целом все договоренности с ребенком достигаются в нейтральное время. В нейтральное время вы договариваетесь с ним, что он собирается на занятия за десять минут до выхода. Если ребенок маленький и временные понятия еще не работают, нужно находить другие способы. Нужно понимать психологию возраста. Мамы и папы, у которых не один ребенок, со вторым и третьим инстинктивно знают, чего и когда можно ожидать: этот такое слово поймет, а другой нет.

Для того чтобы было возможно послушание хотя бы в какой-то степени, нужен контакт и нейтральное время, когда ребенок понимает, что жизнь – это не только выполнение маминых предписаний, а еще что-то интересное. Есть работа, а есть отдых и что-то приятное: возможность поваляться с мамой на диване, почитать книжку с папой, время, когда тебя не будут гонять, а оставят в покое или поиграют с тобой во что-то интересное тебе, а не маме. Мы очень часто не оставляем этого времени ни себе, ни детям. Постоянная гонка, отсутствие времени, увеличивает количество непослушания.

Есть такой прием – интерпретация поведения. Иногда ребенок не очень хорошо себя ведет, причем для каждого возраста будет свой вариант. Например, ребенок-дошкольник пришел переутомленный, сидит в прихожей и не раздевается, хотя умеет это делать. Можно сказать: «А ну быстро раздевайся!» – но он не раздевается, и получается только хуже. В этом случае интерпретацией поведения будет следующее. Вы прокручиваете в голове последний час или день и делаете вывод, почему ребенок так себя ведет. И вы говорите: «У нас с тобой было сегодня два занятия» или «Ты поссорился с Васей, и поэтому ты устал и расстроен».

Первый этап: вы вместо ребенка называете его состояние или его переживание. Очень часто родители этого не делают, думают, что ребенок знает это сам. Ничего подобного. Дошкольники не знают этого в принципе; школьники, особенно мальчики, не умеют формулировать; подростки вроде бы знают, но у них такое смятение чувств, отчасти связанное с гормонами, что тоже сложно сформулировать.

Собеседник: Можно не угадать.

Екатерина: Если вы не попадете, ребенок вас поправит. Если вы попадете, то это усилит крик: «Зачем ты мне это говоришь?!» – снайперское попадание временно ухудшает поведение. Но потом, после усиления крика, ребенок скажет: «Да, правда». Вы называете чувства.

Второй этап: вы говорите: «Знаешь, многие пятилетние мальчики расстраиваются, когда поссорятся с другом», – это так называемая нормализация. Вы не говорите: «Ты урод» или: «Никто в нашей семье так не делает», т. е. то, что мы можем сказать инстинктивно. Наоборот, вы говорите: «То, что ты чувствуешь, это нормально. Это бывает не только с тобой – это бывает со всеми». Нормализация – вы описываете ситуацию и называете ее нормальной. Иногда этого достаточно.

Дальше возможны варианты. Иногда можно сказать: «Мне тебя так жалко…» Или: «Мне тебя так жалко, но сил у меня сейчас нет. Если я с тобой сейчас минуту постою, я сама начну кричать». Если у вас есть минимальные силы, правильно будет сказать, что вы его не осуждаете, а если осуждаете, то, по крайней мере, жалеете.

Почти всегда этого достаточно, потому что ребенок входит в контакт с собственной эмоцией. Он может ее выразить, и после этого она должна пройти. Иногда, если он слушает вас дальше, можно предложить варианты: «Давай я тебя раздену», или: «Давай ты снимешь один ботинок, а я второй», или: «Давай ты разденешься сам, прибежишь на кухню, а я тебе выжму сок из апельсина (молока налью)». Вы интерпретируете то, что происходит.

Почти всегда это с первого, десятого и двадцатого раза никакого результата не дает, но зато дает замечательный кумулятивный (накопительный) эффект. Позднее ребенок скажет: «Мама, ты сегодня грустная такая… У тебя, наверное, голова болит?», т. е. ребенок научится видеть, что поведение что-то означает, что за поведением что-то стоит. Он начнет искать причины не только своего поведения, но и поведения других членов семьи. Это произойдет не сразу – должны быть десятки, может быть, сотни предъявлений, пока вы сформируете у ребенка способность считывать чувства. Это очень полезно во всех возрастах.

Собеседник: У меня не получается применить на практике все эти знания и методики. Когда внутри закипает, из головы вылетает все, что знаешь.

Екатерина: Желательно в этот момент выходить из контакта с ребенком. Иногда в состоянии гнева мы ничего не можем сделать и сначала нужно выйти из контакта с ребенком и попытаться вернуться в нормальное состояние, в «свой ум», и только потом начинать взаимодействие с ребенком. Это техника прерывания контакта – если вы его не прервете, ваше раздражение затопит все.

Собеседник: Получается, нужно уйти?

Екатерина: Это индивидуально. Если получается отойти на шаг внутренне, хорошо. Многим этого недостаточно, нужно уйти в другую комнату или переключиться на разговор с кем-то другим, т. е. прервать контакт со своим состоянием и с эмоцией ребенка. Кому-то помогает молитва.

Собеседник: Когда меня сын заводит, у нас кричат все, и приходится всех успокаивать.

Екатерина: Да, это триггер, это спусковой крючок, который запускает общесемейный конфликт.

Надо не забывать, что если вы сегодня поговорили с каждым из детей хотя бы по нескольку минут и в конце дня нашли в себе силы поговорить с супругом или супругой, это уже хорошо. Когда взрослые, папа и мама, не находят времени на разговор, на диалог, на обмен впечатлениями, это значит, что и с детьми будут большие сложности. Ведь родительские отношения – это модель для всех отношений в семье, а часто супружеские отношения в семье находятся не в лучшем виде. Это может быть тяжело понять, но самые важные отношения, в которые стоит вкладываться, – это отношения в командном составе, между папой и мамой.

Собеседник: Бывает, что папы нет.

Екатерина: Если он все-таки есть или еще есть, то в первую очередь нужно оставлять время на него. У нас очень часто женщины, погружаясь в материнство, растворяются в нем полностью, без остатка, желая в нем достичь совершенства, и абсолютно не обращают внимания на супружеские отношения. Бытует поговорка: «Дети нынче в моде, а отцы – нет». У нас в России очень громко звучит тема жертвенного материнства, будто бы хорошая мама – это мама, полностью, без остатка растворившаяся в детях, в их воспитании, в обеспечении их всем лучшим. Остального нет – она отказалась от всего мира, в том числе и от отношений с мужем. Это очень тревожный феномен. Очень грустно видеть плоды такого подхода к собственной семье. В таких случаях часто женщины погружаются в детей, а мужчины дают это сделать. Это серьезная болезнь, которой болеет современная российская семья, и от этого очень страдают дети, потому что женщина, недовольная отношениями с мужем, недовольная участием мужа в детях, совершенно иначе проявляет себя как воспитатель. Если у нас внутри живет какая-то боль, какое-то недовольство, какое-то сомнение, мы будем совершенно иначе обращаться с детьми.

Есть еще одна пословица: «Рыба тухнет с головы». Это очень верно в отношении детей. Если в отношениях папы и мамы возникла трещина, сразу пошло напряжение в детско-родительские отношения: папа дистанцировался, а мама погрузилась в детей. И это не тот контакт, о котором говорилось выше. Это патологический контакт – слишком большое внимание помещено не туда, куда нужно. Самые напряженные и интенсивные отношения должны быть между папой и мамой.

Неполная семья – это совершенно другая история, но и в ней можно воспитать гармоничных детей.

Собеседник: Как?

Екатерина: Главное, не комплексовать, что семья неполная. Детей травмирует не отсутствие папы, а переживание мамы.

Собеседник: Если рядом нет никого из мужчин вообще – ни папы, ни дедушки, ни дяди? Я уже из храма дяденьку приглашала, чтобы он поговорил.

Екатерина: Абсолютно верно. Туристическая секция, друзья, родственники, знакомые. Обычно дети сами ищут и находят того персонажа, который годился бы в главные положительные герои. Это тренер, руководитель кружка, учитель истории или физики…

Собеседник: То есть, если есть кто-то, с кем ребенок встречается раз в неделю, этого достаточно?

Екатерина: В принципе да. Даже раз в две. Главное, чтобы это был надежный человек, без душевного изъяна. Если нет живого персонажа, пусть будет персонаж книг или фильмов, – идеал найдется. Самое разрушительное – это рефлексия по поводу кого-то отсутствующего: отца, брата или сестры, когда люди переживают, что не смогли родить еще ребенка. Наши переживания из-за отсутствующего – это самый травматичный фактор. Если мы сумели принять ситуацию, в которой оказались, дети будут воспринимать ее гораздо менее болезненно.

Собеседник: Как остаться в контакте с детьми, если они тебя совсем измотали?

Екатерина: Должен быть план спасения, беспроигрышный вариант, который работает всегда. Например, включить старую советскую комедию или послушать музыку, которую все любят, или заварить и попить чай. В течение десяти минут вы, возможно, отдохнете настолько, что сможете включить контактность, и никто не поругается. Нужно сделать что-то, что вас никогда не подводило, на что не нужно тратить много усилий.

Если вы в состоянии неконтакта решите, например, печь пряники с детьми, наверняка все переругаются и пользы не будет никакой. Надо выбирать что-то беспроигрышное: взять одного ребенка и пойти в «Шоколадницу»; или купить взбитые сливки и спокойно попить чаю, даже не разговаривая, или пойти и купить подростку какую-нибудь ерунду, а потом зайти ненадолго в музей. Иногда первые пять – семь раз, когда вы пытаетесь контактировать, вы только привыкаете к тому, что ребенка не строите, не пытаетесь чему-то научить, а просто с ним находитесь и делаете только то, что требует минимальных сил. И потом дети начинают сами предлагать варианты. Важно искать состояние, когда вам с ребенком хорошо.

2.6. Лето с подростком

В какой-то момент перед родителями подростков встает проблема лета и возникает множество вопросов. Стоит ли проводить каникулы всей семьей или подросших детей лучше отправлять на отдых самостоятельно? Если выбирать раздельные поездки, то куда, на какой срок? А если детей двое и между ними небольшая разница в возрасте, стоит ли им ехать вместе или лучше разделить их летний досуг? Здесь нет универсальных ответов, но переход от того, что вы все всегда делаете вместе, к некой самостоятельности дает ребенку возможность получить очень интересный опыт. Также стоит уделить внимание летней «диете впечатлений».

Если ребенок, взрослея, проходит стадию негативизма, то в какой-то момент ему полезно побыть без мамы. Негативизм – это способ повзрослеть, способ отделиться. Но переносить его очень тяжело. И это важно обсуждать. Ребенок, которому свойственен негативизм, может острее реагировать на родителя своего пола или на того члена семьи, который более авторитарен. Но чаще всего негативизм обращен к маме.

В первый раз всегда очень страшно отпустить, особенно если речь не об одно-, двухдневной поездке или экскурсии с классом, а об отдыхе ребенка, где он будет совсем один, без знакомых взрослых и детей. Возраст здесь – понятие субъективное, поскольку кто-то в 7 лет может поехать в лагерь на неделю и вернуться совершенно счастливым и с кучей друзей, а кого-то отправишь в 11 или 12 лет, и он не получает никакого удовольствия, только скучает. Это зависит от индивидуальных особенностей.

После 12–13 лет наступает период, когда сложно продержать ребенка все лето с семьей, особенно если у него нет хорошего параллельного общения. Если дети полностью зациклены на родителях, то они начинают пить кровь. Это происходит не сразу. Сначала они отдыхают и расслабляются, но длиннющие каникулы в три месяца без смены картинки будут очень непростыми. Это вопрос баланса. Если ребенок на 3–4 дня куда-то съездит, у него сразу изменится мировосприятие и поведение.

В целом во время каникул дети приходят в себя после учебного года. Если вы совмещаете общеобразовательную школу с английской или музыкальной, и у ребенка нет по полдня на отдых, то вариант разгруженного лета неплохой. Бывают случаи, когда ребенок за год переработал, у него было столько событий, такая насыщенная жизнь и напряженная программа, что он все три месяца каникул будет отдыхать, читать книги и гулять с друзьями.

Дети-комкуникаты очень быстро провоцируют конфликт с родителями, поэтому им нужно разнообразить общение. Это могут быть родственники, соседи, можно приглашать других детей в гости на длительное время. Выбирать нужно такого ребенка, с которым вам самим будет легче. Важно, чтобы гостю не оказывался особый прием, чтобы он жил по правилам и распорядку семьи. Он должен находиться в такой же степени самостоятельности, как и другие дети. Если же вам попался недостаточно самостоятельный гость, то о нем должна заботиться приглашающая сторона.

Для начала нужно для себя прояснить, от чего вам может быть тяжело, назвать это на спокойном языке без эмоций, а затем перевести на язык ребенка и объяснить, чего бы вы хотели от гостя. Это должны быть проговоренные правила. Нужно выделить те ниши, в которых вам со своими детьми комфортно, но где вы бы не хотели видеть посторонних. Также важно установить время отбоя. В идеале ваш ребенок сам должен объяснить гостю правила поведения в вашей семье. Вам же следует проконтролировать этот процесс, спросив: «Твой гость в курсе, какие у нас правила?» Причем делать это нужно аккуратно, чтобы дети не чувствовали чересчур жестких границ.

Не нужно бояться отпускать своего ребенка в гости в другие семьи из-за того, что там он может себя плохо вести – фактически это не ваши проблемы. Более того, опыт пребывания в гостях очень часто ставит ребенка на место. Прекрасно, если уровень жизни семьи, в которой будет гостить ваш ребенок, чуть ниже, чем ваш собственный. Так ребенок увидит ту жизнь, которая не была ему известна ранее, он приобретет свой собственный опыт, который мог бы почерпнуть только из книг. Возможность пригласить детей в гости на некоторое время или отдать своих – это летнее размыкание контура.

Интересен также «пасьянс», когда одного из детей вы отдаете в другую семью. Все сразу меняется. Потом отдаете другого, а затем кого-нибудь берете. Такие нестандартные сочетания дают вам опыт. Что-то может быть более удачно, что-то менее, но это позволит разнообразить общение.

Если вам не нравится любимый друг или подруга ребенка, вместо того чтобы раздражаться или ставить категорический запрет, необходимо поговорить с ребенком и объяснить ваши опасения. Причем это следует сделать прозрачно и открыто. Можно установить правила поведения конкретно для того гостя, которого вы недолюбливаете.

Возможен и развивающий вариант летнего досуга. Можно придумать ребенку старше 14 лет работу. Идеально, если он будет трудиться в семье ваших знакомых. Неправильно будет платить ребенку за труд на благо семьи. Эти обязанности он должен выполнять бесплатно. Но если есть работа, на которую вы бы наняли людей и ее в состоянии выполнить подросток, то нужно предложить ему. Очень важно обозначить дедлайны, то есть временные рамки, поскольку подростки это делают не очень хорошо. Также важно не забывать о точках контроля. Этот опыт поможет ребенку понять, что деньги нужно зарабатывать трудом и они не падают с неба. Это взрослый опыт и прекрасно развивающее летнее упражнение.

Важно, чтобы у ребенка была цель. Если вы даете ему все, что он просит, исполняете любой каприз, то такой ребенок никогда не будет работать. Если он просит купить новый телефон, дать денег на поездку или на отдых с друзьями, предложите ему часть заработать, а остальное вы добавите. Если ребенок до 18–19 лет не заработал самостоятельно ни копейки, то дальше он пойдет в институт, и у него будет еще 4–5 лет такого же детства. Когда ребенок становится подростком, по нему видно, каким он растет: присутствует у него коммерческая хватка или нет, транжира он или бережливый.

Если ребенок сам не думал о работе, то стоит ему предложить, заинтересовать. Родители думают, что когда детям стукнет 18–20 лет, они резко начнут зарабатывать и станут самостоятельными. Но они это не сделают и в 30, если вы провоцируете у ребенка отложенное взросление. Разница между нормальным взрослением и отложенным – это отсутствие финансовой тревоги в семье. Если тревога есть, дети начинают рано включаться, они стараются заработать и помочь своей семье. К 18–19 годам ребенок уже понимает, за какую работу он возьмется в качестве подработки, а за какую – нет. Он уже что-то попробовал, у него есть опыт.

Лето – отличное время, чтобы пообщаться с ребенком, научить его разжигать костер, рубить дрова, жарить шашлыки; девочек можно учить основам шитья. Отдых подростка должен сочетаться с развитием умений и навыков, которые впоследствии пригодятся в жизни. Важно, чтобы это был отдых без Интернета.

Еще одна летняя возможность проявить самостоятельность – это покупка продуктов для семьи. Эту функцию следует доверять детям старше 12 лет. Ситуация, когда ребенок не кладет в корзину только чипсы и сладости, а собирает все продукты по списку, которые нужны семье на неделю, развивает концентрацию внимания, самоорганизацию и ответственность. Ребенок начинает чувствовать, что он отвечает за что-то, помимо учебы.

Также в обязанности ребенка можно добавить функцию выбрасывать то, что испортилось, из холодильника. На первый взгляд это несложно и недолго, но в то же время очень важно. Ребенок будет знать, что нужно съесть раньше, чтобы продукты не пропали, возможно, сможет придумать, что из них приготовить.

Нет универсальных советов, все зависит от стиля жизни семьи, в которой дети уже подросли. В такой ситуации не вы полностью придумываете для детей «диету впечатлений» – часть мероприятий они выбирают для себя сами. Очень полезно узнать ожидания ребенка. Спросить, чего бы он хотел этим летом. Ребенок сформулирует свои пожелания, а вы, в свою очередь, сможете сфокусироваться на них или предложить альтернативу. Проговаривание позволяет оценить возможности семьи и в случае необходимости несколько приземлить ожидания ребенка.

Глава 3
Растущий человек и медийная среда

3.1. Реальность «здесь» и реальность «там»

Детям нравится проводить время у компьютера, причем нравится в превосходной степени – конструированные реальности вызывают очень сильный интерес. В ряде случаев невозможно избежать возникновения экранной зависимости, надо хорошо понимать, что все экранные зависимости очень сильно социально наведены: так принято в обществе, в кругу общения, в той среде, в которой ребенок взрослеет. Это принято в социуме, считается крутым, востребованным, важным. Если бы ситуация в социуме была другой, то у многих детей и зависимость не возникла бы. Хотя, конечно, есть стерильные среды, типа православных школ, спецшкол, там это не так ярко выражено, потому что не так престижно.

Так или иначе во многих семьях родители сами демонстрируют легкий или даже тяжелый вариант экранной зависимости. Причем для них это незаметно, просто часть стиля жизни. Нажимание кнопочек и выход в Интернет стали насущной потребностью, таким привычным состоянием комфорта, что многие и не замечают, что это все есть, зато очень замечают, когда нет, например, Сети или телефонной связи.

Дети всему научаются в семье: и как наводить порядок в квартире, и как готовить еду, и многому другому. С раннего возраста взрослые учат детей и тому, какое место в их жизни занимают экраны. Как взрослые живут, тому и обучают детей. Какой стиль жизни сформировался в семье, такой и передается детям. Если родители имеют привычку расслабляться у экрана, возможно, незаметно для себя, не специально, они показывают образец жизни детям, идет семейное наущение.

Дети могут просить какие-то устройства, которые есть у родителей, – айфоны, айпады. Сложно не столкнуться с такими заявками, пока ребенок взрослеет. Их будет много, ребенок соотносит их с разными факторами окружающей среды.

О зависимостях ведется очень много разговоров. Причем эти разговоры начинаются гораздо раньше, чем формируется собственно зависимость.

Начиная ходить в школу, ребенок наверняка столкнется с детьми, у которых эта зависимость уже сформировалась, потому что есть семьи, где родителям гораздо проще включить телевизор, компьютер, айпад, игровую приставку, чем самим заняться чем-то полезным с детьми. «Включай, что хочешь, только оставь нас в покое!»

Дети из таких семей непременно будут в классе, даже если это очень хорошая школа. Это могут быть дети много работающих родителей, из семей с высоким статусом, где дорогие гаджеты в детских руках – обычное явление. В этих семьях формально все в порядке. К тому моменту, когда, придя в первый класс, ребенок столкнется с такими детьми, у него должна быть позиция по поводу экранов и экранчиков. Причем сама по себе она не может сформироваться. Детская позиция формируется только в соотношении, столкновении, взаимодействии с позициями взрослых в семье. С детьми обязательно надо проговаривать все возможные ситуации и ответное на них поведение. Без слов формируются бессознательные установки. Позиция – это то, что оформлено в слова.

Также имеет значение состав семьи. Если это только родители, то все объяснить достаточно легко, а если есть бабушки и дедушки с телевизионными зависимостями, братья-сестры с компьютерной зависимостью, ребенок имеет многостороннюю, многоуровневую семейную систему, и про каждую часть этой системы должно быть что-то сказано, причем неоднократно. Например, если папа работает за компьютером, то ребенку кажется, что это нормальное состояние взрослого человека – сидеть перед экраном и нажимать кнопки. Ребенок начинает просить, чтобы ему тоже купили детский компьютер. Но если ему объяснить, что папа так работает, а на самом деле он устает от компьютера и не любит постоянно за ним сидеть, то можно сформировать определенную позицию.

Нынешнее поколение родителей успело вырасти и сформироваться в докомпьютерную эру, до того, как присутствие экрана, Сети и наличие кнопок стало тотальным, всеохватывающим и, в общем-то, нормальным. Когда оно взрослело, проходило подростковый возраст, его больше интересовало живое общение, отношения, увлечения, походы, кружки.

Если у человека, когда он взрослеет, основной интерес не в реальности, а в виртуальном мире, тогда это глобальная опасность. Это то, с чем мир только начинает сталкиваться. Законы реальности и виртуальности разные. У детей развивается виртуальное ощущение реальности. Это касается не только игроманов, которые проводят часы у экранов. На Западе сейчас сильнейшая волна подростковой преступности, причины которой связывают с экранной зависимостью. В нашей стране это только начинается. Например, ребенок играет в игру, и у него там девять жизней. Ребенок проводит долгие-долгие часы за этой игрой. Законы виртуальной игры постепенно усваиваются, ребенок выходит в мир и делает что-то, находящееся в логике виртуальности, например, берет ружье и стреляет, в игре это нормально, там это ничем не заканчивается. Если почитать отчеты психологов о беседах с малолетними преступниками, то очевидно, что понимание необратимости содеянного отсутствует. Сюда же можно отнести и волну детских самоубийств – дети просто не понимают, что это навсегда, что второй-третьей жизни или перезагрузки не будет.

Законы виртуальности, используемые в реальности, на мой взгляд, – мощнейшая опасность. Именно потому, что человек еще не сформировался, не повзрослел, и, находясь долгие часы перед экраном, воспитывался не родителями, а виртуальными играми.

Если родители задаются вопросом, опасна или нет виртуальная игра, которой увлечен ребенок, то лучше всего – погрузиться самим в эту игру и экспериментальным опытом понять состояние ребенка. Погрузиться не на день, а на неделю и посмотреть, что будет с сознанием. Это нельзя понять теоретически. Конечно, у взрослых другие степени психологической защиты, но все же составить представление можно.

Нужно четко знать, что все виртуальные игры делают специально обученные специалисты, это очень интересно, очень зрелищно, очень захватывающе. В этих играх много такого, что цепляет именно подростков, там у них есть что-то похожее на всемогущество, есть активность, права, статус, возможности – все, чего нет и не должно быть в реальности. В этом гигантская заманка, с ней не всякий незрелый человек может справиться. Все зависит от личностных качеств.

Слово «зависимость» должно появиться в лексиконе ребенка до того, как появилась сама зависимость. Начинать надо с 4–5 лет, объясняя, что такое реклама. Если родители не хотят вырастить профессионального потребителя, надо очень рано объяснять, что такое реклама и как она работает.

Рекомендации родителям:

1. Сделать все возможное для того, чтобы у ребенка не развилась экранная зависимость. Следует строго дозировать даже фильмы.

Те зависимости, которые сформировались у ребенка до 7 лет, очень трудноизводимые. Это касается и экранных зависимостей. У ребенка до 7 лет нет психологических защит. Он впитывает все как губка, совершенно не умея фильтровать. Мама дала ребенку айпад, чтобы спокойно поговорить по телефону, – она сделала шаг к формированию зависимости. «Уйди от меня, иди в виртуальность», – звучит такое послание. Хотя редко, кто так не делает.

2. Если ребенок уже имеет опыт экранного времяпрепровождения, то насколько можно долго следует дозировать это экранное время.

Родители должны жить яркой насыщенной жизнью, при этом у них должно хватать сил и времени на полноценное общение с детьми. Реальность для детей должна быть привлекательной, хотя надо отчетливо понимать, что эта схватка будет неравной. В виртуальности все красиво и круто, и чтобы с нею конкурировать, надо прикладывать огромные усилия. В жизни семьи должен быть спорт, общий досуг и в будние дни, и в выходные. Если этого нет, то ребенок непременно окунется в виртуальность. Как в известной русской поговорке: «Свято место пусто не бывает». Любая пустота в семейном общении займется экранным временем. Из своего профессионального опыта могу сказать: там, где семья работает на общение – а это именно работа, – степень риска возникновения зависимостей все-таки сильно ниже.

Стандартный тест для родителей: что ребенку интересней – поболтать с мамой и папой или пойти включить компьютер?

Личность человека определяется предпочтениями в музыке, чтении, фильмах, общении. У детей все это может быть в виртуальности, может сформироваться поколение, у которого все предпочтения не в реальности. Мы близко подошли к антиутопии. И мне кажется, что с детьми обязательно надо читать и смотреть разные утопические, антиутопические, научно-фантастические вещи. Конечно, большинство детей предпочитают фэнтези, научную фантастику им читать сложно… Но все-таки постарайтесь. Смотрите с детьми хорошие фильмы – старую советскую классику, современные западные фильмы, чтобы привить хороший вкус. Научившись здраво анализировать фильмы, ребенок сможет проанализировать и компьютерную игру, не сразу вовлечется в нее, а будет иметь инструментарий для анализа – какие графика, сюжет, герои.

Задача родителей – попытаться вмонтировать фильтры, потому что примерно до 7 лет ребенка можно еще удержать от потока информации, а во второе семилетие информацию можно только дозировать. Дальше ребенок сам должен дозировать, если родители сумели сформировать у него систему взглядов, ценностей, фильтров и свое понимание опасностей. Если он почувствует, например, что сетевая игра его так захватила, что он перестал быть хозяином себя, он сможет ее прекратить. Но это не происходит само собой, это такое же формирование навыков, как, например, приучение детей к горшку или приучение класть вещи на свои места. Это непросто, но родители должны понимать, что это делать необходимо. В ситуациях с экранами почему-то считается, что все произойдет само собой – ребенок сам разберется во всем.

Это огромный труд – формирование у ребенка навыка преодоления зависимости. Но у семьи есть гигантские возможности смягчать влияния времени. Позиция родителей должна быть человеческая и четкая. Нужно, чтобы у ребенка было как можно больше «реальных» событий: забота о домашних животных, общение с друзьями, приключения. Нужен ребенку адреналин – ведите его на батут, на горки. Если все это подменяется компьютерной игрой, то это гигантская опасность для формирования личности.

3. Важный специфически подростковый момент. Подросткам в какой-то период развития крайне важно отделиться от родителей, почувствовать свою самостоятельность. К сожалению, самая легкая возможность отделиться предоставляется экранами. Лучше, конечно, ребенку предоставить самостоятельность, отправив в лагерь или определив в кружок, куда он будет ходить сам. То есть надо создать зону, где ребенок будет действовать без родителей, самостоятельно. Если такую зону не создать, то ею станут социальные сети, сетевые игры или что-то еще. Конечно, совсем запретить подростку сидеть за компьютером невозможно, поэтому хорошо бы научить его полезному труду, например программировать, создавать сайты.

В общем, преодолеть или предотвратить детскую зависимость от экранов можно, если есть готовность прикладывать к этому постоянные усилия.

3.2. Компьютер в семье
(по материалам семинаров и тренингов Е. Бурмистровой для родителей и всех желающих)

Собеседник: Старшему 15, за компьютером сидит сутками. Минимальное общение с одноклассниками. Плюс какие-то фильмы, какие-то игры. Приходит друг, они садятся – два компьютера рядом, через компьютеры «общаются». Отрываются лишь на мгновения. Младшему – б лет, много смотрит мультики: по телевизору, с дисков. Мультики знакомые, но экранная зависимость есть.

Собеседник: Моему сыну 13 лет. Полная зависимость— сетевые игры. Включается игра, звонок другу— и через телефон они ведут игру. Все разговоры только об этом. И управлять сыном можно только через компьютер.

Екатерина: Каким образом?

Собеседник: Например, будут тройки – отберем компьютер. Мотивация, что надо учиться, чтобы иметь будущее, в тумане. Все это превращается с моей стороны в длинные нотации, не достигающие цели. Мне страшно.

Екатерина: Есть ли у вас мысли, как исправить ситуацию?

Собеседник: Обсудить, найти рычаги, может быть. У него есть и дополнительные занятия в школе, но он все пытается делать очень быстро, чтобы скорее добраться до компьютера.

Собеседник: У меня старшему 13 лет. Как таковой зависимости нет, но общение с одноклассниками только об этом. Не обсуждается, кто куда будет поступать, кто чем увлекается…

Екатерина: А ваши другие дети?

Собеседник: Они более общительные. В этом смысле получше. Хотелось бы понять не как изолировать от компьютера, поскольку он необходим, а, скорее, как уменьшить вред от него.

Собеседник: Дочери 14 лет. Онлайн-игра, уже полгода, хотя сейчас пошла немного на спад. Десятилетнего мальчика легче контролировать, просто выключаем, и все. Но он выкручивается, бегает по друзьям. Хотелось бы узнать, стоит ли совсем запрещать, потому что он все равно найдет, где играть, и будет это делать у друзей. Пятилетний ребенок, глядя на все это, тоже начинает приобщаться – в телефон поиграть и т. д.

Собеседник: У меня мальчику 11,5 лет. Кажется, есть конкретная зависимость, выражается в том, что он только этого и ждет. Весь день построен вокруг часа, который ему разрешено проводить за компьютером. Это самое интересное. Если у него отнять это время, мне кажется, будет просто срыв. Он мне все время говорит, что в классе всем разрешают играть, сколько они хотят, и только ему одному, бедному, выделяют несчастный час. И он этот час весь день отслеживает…

У него есть и другие интересы, хотя раньше он увлекался большим количеством вещей. Но круг увлечений становится все уже, и от игр его прямо трясет.

Екатерина: Он доходит до возбужденного состояния?

Собеседник: Да. Они с одноклассниками обсуждают только игры. Кажется, если ему запретить такое общение, он выпадет из социального круга, будет не такой, как все. Он и так не такой, как все, потому что у всех есть айфоны, а у него нет, и это драмсюжет, и все серьезно. Мне непонятно: если строго ограничивать, насколько я покалечу его детство? Но идти на поводу тоже неправильно, как мне кажется. Поэтому все время идет какая-то торговля на эту тему, это все время объект двусторонних манипуляций. Он иногда спрашивает: «Можно еще?» – и за эти 15 минут готов все, что угодно, сделать. По сути, надо сказать ребенку: «Перестань делать то, что тебе нравится и доставляет удовольствие, и делай то, что я тебе говорю». Я понимаю, что ни с одним человеком это не работает. Если бы мне сказали не делать того, что мне нравится, я бы тоже никого не послушала. Просто мне, например, нравится книжку читать, а ему – кнопки тыкать.

Екатерина: Итак, очень много действительно сложных ситуаций. Детям нравится играть, причем не просто нравится, а нравится в превосходной степени. Нравится настолько, что их трясет. Маленькие, младшие школьники, настолько заигрываются, что могут описаться, т. е. теряют контроль за сфинктерами. Это действительно захватывающе: сконструированы специальным образом очень интересные реальности. Под игровую зависимость больше попадают мальчики, так же как под зависимость от социальных сетей больше попадают девочки, потому что для них очень важен компонент общения; хотя и они могут увлечься сетевыми играми. Я думаю, легкая степень зависимости от Интернета есть у всех здесь присутствующих. Кто проверяет свою почту и сети меньше двух раз в день? Есть такие, хорошо. Есть ли мужчины, у которых была или есть такого рода зависимость? Что можете сказать?

Собеседник: У нас с супругой несколько разные взгляды, но не диаметрально противоположные. У нас уже сейчас у детей экранное время жестко регламентировано. Я сам пытаюсь понять, где проблема зависимости, а где – просто этап развития социума, что есть смысл контролировать, а что нет. Я сам через это прошел. Началось это классе в седьмом и продолжалось довольно долго, потом прошло. Были моменты колоссальной зависимости, когда процветали компьютерные клубы, куда просаживались все имеющиеся деньги. Но это все прошло.

Екатерина: Была ли вам какая-то польза от этого?

Собеседник: Это стало моей профессиональной деятельностью. Наверное, сейчас, посмотрев на себя того, я был бы в ужасе.

Екатерина: Ваше тогдашнее увлечение отличалось от сегодняшних увлечений? Может, это был интерес к новым программам?

Собеседник: Сплошные игры. Потом это переросло в ковыряние за пределами игр и со временем – в профессию.

Екатерина: Как это произошло?

Собеседник: Сформировался навык работы с компьютером, который в какой-то среде был необходим. И я попал в струю, смог начать на этом умении зарабатывать деньги. Мне это пришлось делать уже в конце школы. Развивалось все постепенно. Играл я очень много и ночами… Я понимаю, что это закончилось и зависимости сейчас нет. Тогда я не видел в этом проблему. Сейчас, возможно, в ретроспективе, если я увижу это у своих детей, буду в шоке. С другой стороны, я понимаю, что это не ведет в какую-то черную дыру.

Екатерина: В вашем случае – да.

Собеседник: Это никем не управлялось, никто не контролировал, никто меня не пытался наставить на путь истинный. Больше 20 лет прошло, и все выровнялось.

Екатерина: Но из опыта общения, из опыта знакомых мы знаем истории, которые закончились не так хорошо: начинались зависимостью, но не пришли к положительному результату.

До определенного момента ребенок не понимает, что папа за компьютером в основном работает. Он, конечно, может, и поигрывает, и какие-то сети смотрит, но на аську реагирует не потому, что ему интересно, а потому, что ему приходят сообщения по делу. Это запечатлевается как семейный запах, манера поливать цветы, как существенная деталь интерьера. И очень часто, если посмотреть, вся зависимость – семейно наведенная.

Что мы делаем, когда хотим отдохнуть от детей? В лучшем случае мы идем гулять или в ванную, но чаще всего мы говорим: «Дети, отстаньте, я 10 минут посижу за компьютером», или: «Сейчас мама посмотрит фильм», или: «Сейчас мама поговорит по телефону». В игрушки кто-то редко играет (хотя люди по-разному расслабляются). Мы, действительно, склонны расслабляться и проводить личное время около экрана. Это – удобная ниша, бегство. Ты включил, туда ушел, и если тебя не трогают, как бы уединился. Так мы показываем своим детям образец. Незаметно для себя, не специально, но мы их все-таки учим.

Подобное «обучение» идет и в обществе, в социальных группах. Например, дети в детском саду, на площадке гуляют. Если кто-то пришел с телефоном или с игрушкой и играет, то все вокруг стоят и смотрят. А кого не пустили смотреть, тот плачет, потому что занять его чем-то нереально. В песок играет тот, кому не разрешают геймбой и пиэспи. А воспитательнице удобно: дети ниоткуда не упадут, не подерутся, они при деле: тихо стоят и смотрят в экранчик – там интересно. Это ненормально, но это – практика. Поскольку сейчас и в школах, и в садах огромное влияние имеют родительские коллективы, вполне можно поднимать бунт, но при условии активной родительской позиции.

Собеседник: Я не даю гаджеты в школу, а ребенок говорит: «Всем дают, все сидят и играют».

Екатерина: В английских и швейцарских школах все экраны складывают в сейф, потому как уже известно, что это сказывается на результатах обучения не в лучшую сторону. И в нормальных школах просят телефоны выключить, а у нарушителей их забирают до конца учебного дня. А в школах средней руки все ходят с айпадами и с айфонами, и не понятно, что именно делают дети. Ученик говорит: «Я буду писать конспект», – а сам сидит и фильм смотрит на уроке. Во многих случаях нужна большая родительская активность, чтобы преодолеть эту ситуацию – легальность включения экранов на уроках. Если ваша школа или другое учебное заведение не такие, радуйтесь – вам повезло.

Собеседник: Зачем ребенку айфон или айпад?

Екатерина: Если у него его нет, он не такой. Родители исходят из соображения, что у ребенка должно быть все лучшее, что он не должен чувствовать себя ущербным.

Это также атрибут престижности: если у тебя последняя модель, то ты крутой, если первая – отсталый, если нет никакой – с тобой никто вообще разговаривать не станет в определенных коллективах.

Собеседник: Очевидно, что родительская амбиция должна быть направлена в обратную сторону.

Екатерина: Далеко не всем это очевидно.

Собеседник: Я, например, боюсь, что мой ребенок придет и скажет: «Если у меня не будет айпада, я просто не пойду в школу».

Собеседник: Некоторые говорят: «А я застрелюсь».

Собеседник: У всех наших знакомых нет айфонов.

Екатерина: Чтобы сейчас у ребенка не было айфона, к этому нужно долго идти. Сейчас проще не идти против течения.

Собеседник: Невозможно влиять на весь класс – совершенно разные люди.

Екатерина: На весь нет. Только на своих детей и их близкий круг общения.

Собеседник: У наших мальчиков не престижные айфоны…

Екатерина: Требования и желания ребенка включают мощнейшие родительские тревоги. Приходит ребеночек из школы и говорит: «У всех телефоны такие-то, у одного у меня за семьсот рублей… Я себя чувствую каким-то идиотом». И если это послание цепляет на крючок родительскую тревогу: «Какой же ребенок бедный? Он будет чувствовать себя несостоятельным…» – начинается мощнейший разворот.

Собеседник: Это не новая проблема, у каждого времени свой артефакт. «Мы купим тебе автобус – езди, как все».

Собеседник: У нас нет такого. Мы как-то справляемся, раскладываем, говорим про семейный бюджет – это очень помогает.

Екатерина: По мере взросления ребенка вы будете сталкиваться с «заявками» того или иного рода. Например: «У всех айфоны, а у меня нет». Или: «У тебя, мама, есть, а у меня нет». Заявок будет много – ребенок себя соотносит с разными факторами окружающей среды. И обо всем, связанном с зависимостями, вокруг зависимостей и вокруг экранчиков, надо очень много разговоривать, задолго до того, когда зависимость может сформироваться. Намного раньше. Мы уже говорили о том, что ваш ребенок обязательно столкнется с детьми, которые огромное количество времени проводят перед экранами – телевизора, компьютера, айпада. И ребенок к этому времени, к первому классу, уже должен уметь противостоять этому влиянию.

Собеседник: Я вообще не понимаю, зло это или нет. Я работаю круглые сутки за компьютером, и они это видят. Папа работает тоже. С одной стороны, я говорю, что мы работаем, мы зарабатываем для нас деньги, и они понимают, что от этих экранчиков может быть польза, т. е. я повышаю наше благосостояние. И в то же время надо говорить, что это плохо… Я не понимаю, как быть, как себя вести. Моим детям 13 лет и 7. Конечно, у них идут войны за айпад. Айфона нет, но все разговоры те же: «Мальчик – двоечник, а ему купили айфон. Почему вы мне ничего не покупаете?» Я бы очень хотела услышать, как другие пытаются справиться с этой проблемой и иметь какое-то целостное представление для себя самой, насколько эта проблема глобальная, потому что я сомневаюсь, что это – абсолютное зло.

Екатерина: Я не могу сказать зло это или нет в вашем конкретном случае. Вы должны попробовать разобраться сами.

Мы уже говорили о том, что если у вас есть вопрос, опасно это или не опасно, а ваш ребенок уже играет или находится в «сетях», лучший способ это понять – это погрузиться туда и попытаться играть в эту игру. Зарегистрироваться и играть то время, которое в среднем играет ребенок – чтобы понять его состояние. Это нельзя понять теоретически. Это могут понять папы, которые играли и понимают, как все устроено. Но мамам надо погрузиться и играть, и играть не раз, а неделями – посмотрите, что будет с вашим сознанием. Конечно, мы взрослые, у нас другие степени психологической защиты. Нам кажется, что это не опасно, потому что не выходит за пределы экрана до определенного момента: это все там, а здесь он нормальный, послушный, он даже может посуду помыть, чтобы поиграть, или в магазин сходить, уроки быстро сделает. А что с ним там происходит, в виртуальности? Ведь это – другая жизнь.

Помните рассказ Рэя Брэдбери «Вельд»? Это старый рассказ, написанный еще в докомпьютерную эру, и он оказался провидческим. Родители купили детям интерактивную комнату… Рекомендую его всем прочитать.

Собеседник: Экранная зависимость похожа на алкогольную зависимость? Человек, который выпивает, думает, что он всемогущий, он очень уверен в себе. Может быть, надо найти детям какую-то зону успешности. Может быть, это все оттуда? Им некуда себя приложить: двора нет, драться не разрешают…

Собеседник: У меня дети так выкладывались в спортивной школе в секции самбо, что приходили домой и падали. Если они на тренировку не шли, то дома все рушилось – такое творилось. Мы отдали их на самбо, когда у них пошел внутри «вулкан». И сейчас все нормально. Мы не выращивали чемпионов – сейчас они вовсю танцуют уличные танцы.

Собеседник: У нас тоже есть любительская группа, очень хороший тренер, который выбивает из них подростковую дурь. И они приходят вымотанные, и никто не сидит за компьютером.

Собеседник: У нас и кружков много, и занятий, и все равно есть ощущение, что жизнь вся внутри компьютера.

Собеседник: Потому что он приходит и говорит: «Я устал, я хочу расслабиться».

Екатерина: Как папа или мама, у компьютера – узаконенный способ расслабления, усвоенный в семье.

Все лозунги о потере времени понятны, и понятно то, что человек должен быть занят. Повторю еще раз. Все виртуальные игры не дураки делают, их создают обученные специалисты. Это очень интересно, очень зрелищно и очень захватывающе.

Мы уже говорили о том, что человеку 4–5 лет нужно объяснять, что такое реклама. Если вы не хотите вырастить потребителя, надо объяснять, что такое реклама, и как она работает, и почему тебе хочется купить этот идиотский йогурт, про который ты посмотрел ролик. Это доступно, это базовый уровень – про рекламу.

Следующий уровень – про зависимость, и надо говорить об этом до того, как она появилась. Зависимость – это что-то, без чего ты не можешь обходиться. Возможны разные варианты: телефонная, спорт, сладкое, кофе, компьютерная, общение. Мы предполагаем, что у нас есть та или иная зависимость в той или иной степени. Мы их не скрываем от детей, как какой-то страшный изъян. Даже если мы скрываем, дети все равно это знают и прекрасно формулируют, еще до подросткового возраста – раньше начинают формулировать: «Мама, а что ты мне говоришь? Ты же сама не можешь без кофе быть спокойной или пока по телефону не поговоришь». Надо знать свою зависимость и иметь собственную позицию по поводу того, какое место она занимает в нашей жизни.

Что мы, например, умеем делать с собственной зависимостью? Мы ее оцениваем, и если определяем как порочную, то либо как-то оправдываем, либо пытаемся уменьшить. Ребенок тоже это видит.

Собеседник: Как определить степень зависимости?

Екатерина: Это субъективный показатель, а не объективный. Зависимость – это то, без чего вы не можете. Не можете – и все. Даже несколько дней, неделю.

Очень полезно взрослеющему ребенку дать почитать материалы по экспериментам, которые проводились с подростками. Большое количество подростков (62 участника) попросили один день не пользоваться ни телефонами, ни гаджетами. До конца дня продержались только двое, а у остальных были признаки панической атаки.

Нынешняя среда агрессивно навязывает разного рода зависимости. Они не просто формируются сами по себе, они навязываются. И не только социально, семейно – они навязываются широкой средой. Это как реклама, только глубже. Те, кто играл в сетевые игры, знает, что довольно быстро все переходит на выкачивание денег и на потребность докупать всякие атрибуты.

Собеседник: У меня ребенок накопил денег, заказал какие-то части для игры, а ему они не пришли. Его игра обманула, и он полностью в ней разочаровался.

Екатерина: Хороший опыт! Если что-то слетело со счета или не пришло, это прекрасный опыт, чтобы поговорить о зависимостях и последствиях.

Мы определили, что зависимость – это то, без чего мы не можем. Надо понять, как она формируется.

Собеседник: Я в храме очень часто слышала на общей исповеди: «Прости нас, Господи, за то, что мы злоупотребляем компьютером, телевизором», – и батюшка цитирует постоянно апостола: «Все мне позволительно, но не все полезно». Мне кажется, это все уже на подкорке где-то зашито. Это настолько пробивает людей – не просто пустые слова, а прямо и по делу. И дети понимают, что это касается всех.

Екатерина: Замечательный пример. Вообще пост (Великий, Рождественский – наши длинные посты) – полезное время. Сейчас стало очень просто поститься в плане еды. А вот пост на интернет-развлечения, на интернет- и телеинформацию – это настоящий пост для современного человека. Это реальный подвиг воздержания. Воздержаться от удовольствий, связанных с получением информации, в основном визуальной, вкусной, легкой, очень сложно.

Это также хороший «заход» для разговора с ребенком о зависимостях, мол, мы все это очень любим, больше, чем нам полезно, давайте попробуем сократить. Какие-то семьи очень хорошо понимают, как количество разной информации влияет на качество общения в семье, и пытаются в выходные или в отпуске перейти на другой информационный режим, с тем чтобы больше было живого общения.

Знаете тест «Рисунок семьи»? Папа, мама, дети. Лет десять назад дети рисовали маму и детей, а папу вообще не изображали: либо он на работе, либо спит, либо у компьютера. Сейчас рисуют семью, где каждый у своего экрана: папа – за компьютером, старшая сестра с айпадом, мама – с телевизором на кухне, ребенок играет в геймбой. Папа, мама, дети – но они абсолютно разобщены, каждый ушел в свой экран. У вас такого не бывает, что все дома, но каждый уткнулся в свое устройство?

Собеседник: Бывает.

Собеседник: У нас один телевизор и один компьютер, и все спокойно делятся.

Екатерина: Замечательно! Этот компьютер хотя бы надо делить, договариваться, коммуницировать. А если у каждого экран, то никто и не общается. Если у всех в классе есть свои ноутбуки, а у вашего ребенка нет, то родители начинают очень сильно тревожиться. Зависимость бьет по реальному общению в семье – виртуальность отъедает куски от реальности. И это ситуация современного мира. С этим не надо смиряться – это надо обсуждать и объяснять. Мы это лучше видим, мы на это более зрело смотрим. Мы помним времена, когда было по-другому, а дети наши этого просто не застали. Очень полезно читать книжки. Сейчас дети и не читают.

Собеседник: Но получается опять воздействие: «Перестань играть, почитай книжку», – т. е. если он не почитает, я у него все отберу. Но когда начинает читать, становится интересно, втягивается, и нормально. «Два капитана» мы так прочитали.

Екатерина: Очень часто, если у родителей нет сил дожать, дети так и не начинают читать. Количество нечитающих детей, без нарушений, растет. Есть нечитающие дети с элементами дислексии, у них проблемы логопедические, а есть дети нечитающие, потому что они – играющие, они – смотрящие. Извлечение информации из книги гораздо более энергоемкое дело, чем получение информации из видеоряда, не говоря уже про игру. Кроме того, дети очень много посмотрели экранных версий книжек, знают сюжет – читать неинтересно.

Поэтому должна выстраиваться очень долговременно стратегия. Что можно посоветовать?

Во-первых, повторюсь, настолько долго, насколько возможно, лучше вообще не включать ребенку экранов, кроме дозированных видеофильмов, даже рискуя получить к первому классу частичного аутсайдера. У нас тяжелая ситуация – мы не можем отправить детей гулять на улицу.

Собеседник: Да, сейчас нет дворового детства, и в школу все возят. Недавно собирались дети на день рождения: гуляли по двору, играли в прятки на Чистых прудах! Они пришли все счастливые. Сразу вспомнилось наше детство.

Екатерина: Они взаимодействовали – для них это роскошь. А если отпустить детей гулять во двор, пока они маленькие, соседи напишут в ювенальную юстицию: ребенок без надзора.

Собеседник: Иногда даже гуляя, дети идут в торговый центр, а не играют в игры.

Екатерина: Чтобы изменить ситуацию, нужно приложить массу усилий. То, что сейчас происходит в мегаполисах, очень мощно выпихивает детей в виртуальность: в реальности нет ничего интересного.

Собеседник: И климат тяжелый: только погулять соберешься, погода меняется.

Екатерина: В Скандинавии еще более тяжелый климат, но все катаются на лыжах и занимаются разными видами спорта.

Собеседник: У них правительственная программа – все взрослые обязательно катаются на лыжах, все проходят 10 км. Или велосипедные соревнования, беговые.

Екатерина: Мы тоже не совсем бесправные и можем попытаться поменять что-то от заранее предлагаемого стандарта. Мы же можем не есть в «Макдоналдсе»? Мы можем предложить ребенку какой-то другой базовый набор, но это гораздо более энергоемко – проще включить компьютер.

Второй пункт. Когда компьютер нельзя не включать, т. е. он необходим для школы, нужно пользоваться максимально жестко дозированным экранным временем. К экранному времени относятся и компьютер, и приставка, и телевизор. Пусть вы будете выглядеть сатрапами в глазах ребенка.

Собеседник: Окулисты говорят – 20 минут в день.

Екатерина: 40 минут. И когда вам говорят, что другие родители любят ребенка и поэтому включают и разрешают ему все, нужно отвечать: «Я на этот счет думаю по-другому». Можно говорить это детям открыто, мол, очень удобно, чтобы дети целый день сидели у телевизора.

Собеседник: Можно еще привести к окулисту, и пусть ребенок услышит от врача, что зрение падает. По крайней мере, это будут слова не злой мамы, а доктора.

Екатерина: Оставить ребенка без дозирования экранного времени можно после получения паспорта (14 лет), а лучше всего – с наступлением полной уголовной ответственности (16 лет).

Собеседник: Мне кажется, что у меня абсолютно другой запрос и я их тяну куда-то назад. Да, я не люблю новшества. У меня родители были продвинутые, и у меня был и компьютер, и видеомагнитофон. И родители говорили: «Смотри, это новые технологии!» – но я их так и не освоила. Как показывает практика, я какая-то очень отсталая, а все идет вперед.

Екатерина: Просто вы любите другое.

Собеседник: Маленькие берут айпад, сами его осваивают – им не нужна ваша помощь.

Собеседник: Мне кажется, что, не поддерживая прогрессивное технологическое, я не даю им возможности развиваться. Именно я не даю.

Собеседник: Многим тридцатилетним людям трудно не просто общаться, а порой даже звонить по телефону. Меня некоторые руководители просят позвонить за них по телефону, а это – редакторы больших изданий. Вот это проблема.

Екатерина: В некоторых семьях такая политика: о плохом мы не говорим. И пока мы об этом не говорим, у нас все хорошо. Говорить про зависимость нужно даже тогда, когда ее нет. Как реагируют подростки на слова родителей? В основном не обращают внимания или говорят: «Мама, ты ничего не понимаешь, отстань», «Я не играю, я уроки делаю», «Нам нужно скачать из Википедии информацию…» А ведь в данном случае зависимость навязывает школа. Сейчас детям не говорят: «Прочитайте книжку, обратитесь к источнику», – а говорят: «Посмотрите в Интернете информацию, сделайте презентацию».

Собеседник: Там часто бывает неверная информация.

Екатерина: Абсолютно неверная. Например, месяц провисела статья не про орнитологию, а про оркологию. «Повести Белкина» написал Белкин. И пользование Интернетом навязывается школой – все так делают уроки, по-другому невозможно. Но мало в каких школах учат работать с информацией, оценивать ее, выбирать. Это предполагает определенный уровень и учителей, и детей. Поэтому разговора про зависимость избежать нельзя. И говорить нужно открыто: «У меня есть зависимость. У папы есть зависимость. Продавцам программ удобно, чтобы у нас была зависимость». Это много-много маленьких разговоров. Дети не воспринимают длинные лекции. Полезно говорить короткими сообщениями. Полезно давать зарисовки того, что стало с кем-то из-за этой зависимости, ведь есть люди, которые так ее и не преодолели: они сидят дома, у них нет друзей, они не женаты, они не работают. Есть печальные примеры, и если посмотреть вокруг, хотя бы один случай найдется.

Это короткие арабески, зарисовки, мозаика из того, что бывает. Случается, конечно, что мальчик вскрывал пароль пять лет и стал хорошим программистом.

Надо говорить, что зависимость – это такое состояние, оно выглядит так-то. Хорошо, если подростки 13–14 лет говорят: «Мама, у тебя зависимость. Ты компьютер выключи». Очень хорошо, когда подростки в 15 лет говорят: «У меня была зависимость от «ВКонтакте», но теперь я оттуда удалился». Это тоже реальная история. Но если ребенок не оперирует словом «зависимость», умея включать компьютер, он находится в большой опасности.

В большинстве случаев подростки и дети очень боятся алкоголиков и наркоманов, им очень не нравится, как они выглядят. Об алкогольной и наркотической зависимостях нужно рассказывать как об одном из вариантов зависимости. Можно говорить о зависимости от работы, о трудогоголизме, если этот разговор возможен в вашей семье и никого не задевает. Но трудоголики – отдельно, а алкоголики-наркоманы – отдельно.

Ребенка пугают алкоголики-наркоманы. Например, идете вы мимо лежащего пьяного. В России это легко можно увидеть. Мы обычно обходим, а нужно идти мимо и говорить: «У этого дяди зависимость от водки, он выпил очень много водки». Ребенок говорит: «Зачем он это сделал? Ему же неудобно лежать. Смотри, какой он некрасивый». – «Он не мог по-другому, он привык. Ему кажется, что ему от этого хорошо». Это сильный пример.

Ребенок может сказать: «От компьютера такого не бывает». – «Если тебя отрывают от компьютера, ты агрессивный, можешь ударить, можешь сказать, что мама плохая, можешь кинуть вещь. У тебя, значит, тоже зависимость». Вы не ругаете, вы говорите, что зависимость – это нечто делающее человека несвободным. Для подростка очень важна свобода, очень важно быть хозяином. Здесь же происходит подмена – здесь ты не хозяин, хозяин – та корпорация, на которую ты работаешь, проводя время в Интернете.

В это же время папы или мамы могут подробно объяснить, как делаются в Интернете деньги. Сайт «ВКонтакте» – хорошая коммерция: сколько там рекламы, как это работает, насколько им выгодно, чтобы у них было больше посетителей. Есть взрослый сайт «Одноклассники», где регистрация стала платной. Можно рассказать разные некрасивые истории о заработках в Интернете. Можно сказать, что туда вывешивают всякую порнографию, и отдельно поговорить о ней. Дети могут понять механику процесса, что это не просто грибы, которые сами по себе растут, – это грядка, которая тщательно кем-то культивируется. На этой грядке растут «наркотические вещества»: «конопля, табак, грибы галлюциногенные», их специально выращивают. Вот такой образ.

Когда ребенку объясняешь, какие деньги зарабатывает корпорация «Макдоналдс» на якобы дешевой еде, он гораздо более спокойно начинает реагировать на эти продукты. Не замечали?

Собеседник: Если он сытый.

Екатерина: Это должны быть разговоры в нейтральное время. Да, в этот момент ребенок должен быть сытый, мама не должна брызгать слюной от раздражения и не должна жевать чизбургер. Должна быть соответствующая обстановка, должно быть много разговоров.

Собеседник: Я как-то слышала разговор двух подростков в танцевальном клубе. Одна девочка говорит: «А тебя в “Макдоналдс” пускают?» – другая отвечает: «Да не падай в обморок, не падай! Была я там один раз».

Екатерина: Должна быть многократно выраженная с юмором родительская позиция: «Холестеринчику хочешь? Ну, иди, покушай».

Еще один фактор, о котором мы уже упоминали, – жизнь семьи должна быть интересной и насыщенной, родители должны выделять время на общение с ребенком, на совместные действия. Должно быть максимально интересно. А для того, чтобы подросткам было интересно, нужно начинать работать заранее, с начала школьного обучения.

К сожалению, у некоторых людей зависимость вырабатывается очень легко. Есть дети просто азартные, и девочки, и мальчики, они легко зажигаются. Они находятся в группе большого риска по формированию зависимости, потому что им все интересно, они могут «подсесть» на все: и в хоккей рубятся с воодушевлением, и дерутся азартно. Их виртуальность может затянуть еще сильнее. Поэтому должны быть разнообразные интересы.

Исходя из наблюдений за друзьями, за людьми, которых консультирую, могу сказать, что в семьях, где работают на общение, а это именно работа, степень и риск возникновения зависимости гораздо ниже. Стандартный тест: что ребенку интересней – поболтать с папой или мамой или пойти включить компьютер?

Собеседник: Пока поболтать.

Екатерина: Это положительный ответ.

Собеседник: У нас в доме один компьютер, и мы очень аккуратно разрешаем им пользоваться.

Екатерина: Это не фетиш для взрослых?

Собеседник: Абсолютно. Я с трудом села за компьютер и с трудом за ним сижу. Я хотела больше узнать про телевизионную зависимость. У нас телевизор – это очаг. По всем каналам идет такой ужас, но любой плохой можно перещелкнуть и поискать что-то приемлемое, и мы сидим и перещелкиваем, и дети делают то же самое.

Мы вместе с детьми смотрим фильмы, и пусть фильмы хорошие… телевизор все время включен. Я вижу, что зависимость есть и у меня, и у детей. Я сейчас стараюсь с этим что-то делать, стараюсь со всеми говорить об этом, но пока избавиться от этого невозможно.

Екатерина: Стоит себе задать несколько вопросов. Во-первых, какого рода пустоту заполняет эта зависимость? Во-вторых, что происходит с семьей, когда нет возможности реализовать эту зависимость, что происходит с отношениями, с каждым членом семьи? В-третьих, за какие «труды праведные» вы себя награждаете этой зависимостью? В-четвертых, что является основной разрядкой в этой зависимости?

У нас у всех есть зависимость от новых впечатлений, от информации, постоянно промывающей наш мозг. Особенно это заметно у людей, которые любят слушать новости: не послушал – как будто что-то упустил. В легкой форме такая зависимость есть у всех. Мы ждем, чтобы нас промывало этими потоками. И конечно, мы эту зависимость передаем детям. Если ты вдруг остался в чистом поле, и ничего у тебя не работает, и никакой информации ты не получаешь, что тогда будет происходить с вами? Можете ли вы спокойно пойти в поход и все выключить?

Собеседники: С удовольствием!

Екатерина: Хорошо, если так. Это хороший тест. Информация, впечатления – это сильнейший наркотик, потому что они отвлекают от дел, от мыслей глубоких, от саморефлексии – от сознавания себя. Но при этом взрослый человек и несформировавшийся подросток находятся в разных положениях. Это может разрушить и взрослого: семейное общение может выхолащиваться постоянно включенными экранами. Людям не о чем говорить без экрана, а если экран включен, то одно, то другое можно прокомментировать. Без телевизора непонятно, о чем разговаривать. Информация вымыла другие моменты содержания в общении. Взрослым чуть проще. Мы предполагаем, что у нас сформировалась личность, характер, мы что-то любим, что-то выбираем, у нас есть какие-то предпочтения, мы смотрим определенные фильмы, читаем такие книги, слушаем такую музыку, у нас есть привычки в общении. У подростков может быть все это в виртуальности. Может сформироваться поколение, у которого это все не здесь, а там. Мы близко подошли к антиутопии.

Я всегда рекомендую читать и смотреть вместе с детьми утопии и антиутопии, научную фантастику. Научная фантастика не всем нравится – нравится фэнтези, но это не совсем то. Это вроде реальность, но нереальная реальность.

Собеседник: Я знаю много людей из нашего поколения, которым категорически не нравится фэнтези.

Екатерина: В нашем поколении нет, а в поколении наших детей фэнтези нравится всем, потому что это лайт. Сложно читать научную фантастику, представлять себе такое устройство общества. Например, фэнтези современного писателя Лукьяненко читают все, а фантастика этого же автора гораздо менее популярна, хотя написана талантливо. Фэнтези – это сказка для взрослых, это другая реальность со сказочными и мистическими элементами. Фантастика – это моделирование, это приложение какой-то идеи к обществу, т. е. какие-то тенденции или ситуации, существующие сейчас, доведены до максимума. Какие имена вспоминаются?

Собеседник: Брэдбери, Саймак, Айзек Азимов, Стругацкие, Беляев, Кир Булычев…

Екатерина: Стругацкие тяжело читаются, к сожалению, хотя они и прекрасные фантасты. Беляев – полная архаика, но почитать тоже интересно, как может развиваться общество, куда мы можем прийти.

Выбирайте и смотрите. Прежде чем предложить ребенку, нужно почитать самим. Это же касается фильмов. Я не большой киноман, мало помню фантастических фильмов, но они были, старые советские фильмы без спецэффектов, не блокбастеры: «Москва – Кассиопея», «Через тернии к звездам»…

Собеседник: Они не могут уже это смотреть.

Екатерина: Они не могут это смотреть, если уже посмотрели «Звездные войны». Это надо показывать раньше. Киновкус не формируется сам по себе. Если его сформировать вовремя, ребенок потом будет смотреть не то, что идет в кинотеатрах, а фестивальное кино, нормальное, интеллектуальное.

Я расскажу про кино и своих детей. У нас есть дети постарше, 13–17, и есть помладше, 7–8, и к младшим мы стали подходить более лояльно. Если старшим мы не показывали Диснея принципиально, то младших мы пожалели и стали разрешать, к тому же они еще что-то откуда-то притащили. И ко мне подходят старшие дети и говорят: «Мама, ты что делаешь с детьми? Если они сейчас у тебя будут смотреть вот это, они потом будут смотреть вот это. Не смей им это ставить. Давай мы уберем эти диски». И они сейчас подбирают достойное кино, иногда просматривая то, что смотрят другие. Для меня это хороший знак, сформировалось то, что мы пытались сформировать. Это их точка зрения, это не то, что мы им сказали.

Дети не будут смотреть советское кино и советские мультфильмы, если вы не будете сидеть рядом и комментировать им, потому что это фильмы не их времени. Они не понимают детали, атрибутику, они не понимают и не смеются над социальными моментами, это надо объяснять.

Собеседник: Мне кажется, даже темп советских фильмов другой.

Екатерина: Это нормальный темп. А вот скорость информационного потока современного кино, т. е. темп любого блокбастера, зомбирующий. Люди, которые посмотрели фильм с эффектом 25 кадра, не могут потом смотреть кино в нормальном ритме. Для меня показатель: если за весь фильм нет ни одного спецэффекта, значит, это хорошее кино.

Собеседник: «О чем говорят мужчины».

Екатерина: Да. Неплохой фильм, но не для 11-летних детей, для 14—15-летних.

О кино тоже надо разговаривать. Сейчас без спецэффектов, без китча спецэффектов ничего снять не могут – современное кино не работает. Играть не умеют, сцену сыграть не могут. Когда подросток говорит: «Фильм красивый, но играют так себе, и сюжет не очень», – это можно считать зрелым анализом. Но такой анализ не появится сразу – это годы родительской работы, начиная с дошкольного возраста. Если ребенок умеет так анализировать фильм, он и игрушку (игру) сможет проанализировать: какая графика, какой сюжет, чем цепляет, – не вовлечется в нее сразу.

Собеседник: Они какие-то всеядные: они рады всему, что им показываешь.

Екатерина: Они рады, пока фильтры не вмонтированы. Наша задача – попытаться вмонтировать фильтры. Мы можем до 7 лет удержать от потока информации, а дальше, лет до 12, можем только дозировать.

Мы должны вырастить человека, у которого есть своя система взглядов, система ценностей, свои фильтры и свое понимание опасностей. Если ребенок понимает, что ему предложили наркотик понюхать, он должен отказаться. Если начав играть в сетевую игрушку, он понял, что уже перестает быть хозяином ситуации, и может уйти, – значит, его фильтры работают. Это такое же формирование навыков, как пользование горшком. Вспомните, сколько высаживаний требуется, чтобы приучить ребенка писать и какать куда положено, но мы знаем, что это необходимо и добиваемся этого. Сколько мы бьемся над уборкой вещей на место, зная, что это необходимо.

Родители, не осознавая, что это такой же навык, ожидают что ребенок сам должен как-то разобраться во всем, связанном с экранами. Ценности семьи передаются долго и нудно: и с разговорами, и с примерами, и с формированием альтернативных возможностей. Это большой труд – формирование навыка преодоления зависимости.

За начальный уровень можно принять то, что зависимость есть – легкая, сформированная школой, окружением. А родители часто пребывают в уверенности, что ее нет. Если вам повезло, радуйтесь, но это исключение. Чаще всего она уже присутствует, ее надо осознавать, делать более осязаемой для самого человека и работать совместно над ее преодолением. Это как копилка: капаешь-капаешь ребенку на мозг, говоришь-говоришь, и в один прекрасный момент он с улыбкой спрашивает по телефону приятеля: «Ну как там твоя зависимость?» – он это усвоил. Это латентное усвоение, в отсроченное время, когда вы начинаете слышать собственные реплики из уст ребенка, но не к вам обращенные, а, например, к младшему брату: «Выключай компьютер – будет зависимость».

Остановимся еще на некоторых моментах, которые упускают родители. Например, есть игра «Одевалка» для младших школьников, или «Рыбку покормить», «Свинку покормить» («Ферма»). Кажется, что такого, если ребенок покормит рыбку? Но ребенок ходит туда каждые десять минут, и это – четкое формирование зависимости. Раньше были «тамагочи», и дети выбрасывались из окон. «Ферма» – не такой опасный вариант, но формирует зависимость надежно, еще в начальной школе.

Собеседник: Как же быть? Ведь сейчас это грядет везде…

Екатерина: Вы имеете в виду планшеты вместо прописей? Эта реформа настолько одиозна, что не знаю, что про нее сказать. Надеюсь только, это всех каким-то образом минует, поскольку сейчас наблюдается повышенная активность родительских коллективов. В то же время этот процесс должен быть рассмотрен гораздо шире. Мои дети ездили за границу к родственникам и брали с собой учебники для занятий, которые вызвали у всех обморок, какая серьезная математика (хотя это были не самые лучшие учебники), какой прекрасный уровень преподавания языка. Мы вышли в открытое мировое пространство, где уровень образования в начальной и средней школе ниже, чем у нас. Сейчас идет некоторый процесс выравнивания. Я не говорю, что это благо, но надеюсь, что мы удержимся в традиционных рамках.

Несмотря ни на что, у семьи есть гигантские возможности смягчать удары общества.

Так что делать, если все кормят свиней и одевают куколок, а мне нельзя? Есть ли у вас удачные примеры выхода из ситуаций, когда вашему ребенку можно не все, что можно «всем остальным детям»?

Собеседник: У меня неожиданно получилось отбить напрочь увлечение «Берсерком». Это карточная игра, не виртуальная, но увлечение было очень сильным, а потом началось и вытаскивание денег. Я несколько раз возила мальчика на встречи этого образовавшегося «клуба». Спросила его, кто там собирается, только ли дети, и он ответил: «Там есть и взрослые. Там один такой даже морщинистый». И я сказала: «А ты, когда морщинистым будешь, тоже будешь ходить в эти клубы?» – и все. Он настолько все понял и представил себя таким, что больше ничего не говорил, не покупал, просто исключил из своей жизни. Ему было лет 13.

Екатерина: Да, если бы в этот момент мама брызгала слюной, исходила желчью, давала отрицательные оценки, это сыграло бы противоположную роль. Был задан верный тон: не утверждение, а вопрос, не жесткое противодействие, а «оставление авторской позиции» человеку. И вдруг – раз – и щелкнуло. Но это не может не щелкнуть, если ваша позиция: а) человеческая и б) четкая.

Собеседник: Моей дочке соседи показали онлайн-игру «Покорми лошадку». Потом она стала у меня просить разрешения поиграть с моего планшета. Я нашла, загрузила, дала ей. Вскоре она стала просить уже каждый день.

Екатерина: Вы сами пробовали играть? Прежде чем давать ребенку что-то новое, попробуйте сами поиграть 3–4 дня столько же времени, сколько вы собираетесь разрешить играть ребенку. Нет другого способа понять, как это действует на психику.

Собеседник: Если мы не умеем и не хотим учиться?

Екатерина: Есть такое слово «надо». Вы хотите понимать своего ребенка? Вы ему закачиваете игру, подвергаете его неизвестному риску. Вам надо понять, как это затягивает, какие крючки действуют.

Собеседник: У нас мама одноклассника решила поиграть. Теперь она в топе! Я уже не вижу ее ни на собраниях, нигде – сидит, играет.

Собеседник: Я разрешала дочке играть в «Лошадок», сама с ней пыталась разобраться, и она играла регулярно. У нас ребенок любит лошадей с детства, есть возможность ходить и кататься, помогать в конюшне. В какой-то момент я ее спросила: «Что тебе нравится в этой игре?» – и дочка ответила: «Я ей покупаю разные вещи, кормлю ее…» – «Но ты понимаешь, что она не живая? Она никогда не вырвется из экрана к тебе? Ты можешь пойти и покормить живую лошадь, хоть каждый день». Это сработало. Игру мы убрали, и дочка больше о ней не вспоминает. И я довольна.

Екатерина: Но у вас рядом есть лошадь…

Собеседник: У нас дочка совмещает конный спорт, которым занимается с утра до вечера, с игрой на компьютере. Если мы запрещаем компьютер, она идет к соседке. Если нельзя туда, то играет через телефон. Она дикие деньги просаживала на этой игре.

Екатерина: Нельзя ходить в конюшню больше?

Собеседник: Она умудряется ходить и там еще играть.

Екатерина: Есть крайние варианты, когда игра превращается в манию. Игра затянула.

Собеседник: Вы согласны с психологами, которые говорят, что эта зависимость тяжелее наркотической?

Екатерина: Она более ползучая. Про опасность наркомании знают более-менее все. А здесь, прежде чем у ребенка заработает тревожная кнопка, он может уже приобрести сильнейшую зависимость.

Собеседник: У меня ребенок говорит: «Ты меня называешь маньяком и разрешаешь играть час, а у нас все играют гораздо больше». У них нет планки.

Екатерина: Вопрос, как вы сами относитесь к ценностям других семей. Это как в песочнице: «У него другая мама, она ему разрешает жевать жвачку, а я тебе не разрешаю. Зато я тебе разрешаю другое».

В одном фантастическом романе описано общество, в котором не принято иметь дело с настоящей реальностью, настоящая еда хуже синтетической, а живой котенок хуже искусственного. На этом примере можно показать, до чего доходит увлечение виртуальным: свой живой котенок будет мяукать от голода, а ребенок на него не обратит внимания, потому что «кормит рыбок» или «разводит что-то» в компьютере. Нельзя им повзрослеть уже с этой зависимостью. Сейчас эта волна только доходит до нас. Люди не могут формировать долговременных отношений: они не дружат, они не женятся – у них нет опыта, «тренировки» в реальности, они взрослели в виртуальности. Зачем им контактировать с живым человеком? Можно найти в игре виртуального жениха, принца и строить с ним отношения. В реальности это сложно и трудно, и все не такие идеальные. Это к вопросу «опасно или не опасно».

Собеседник: Но я не вижу большой опасности. Например, «ВКонтакте» они договариваются, когда пойдут на каток или еще куда-то.

Екатерина: Хорошо, если они встречаются. А если они никогда не встречаются, не говорят по телефону, а только перебрасываются короткими сообщениями?

Все должно быть реально. Домашние животные должны быть реальными, если у вас нет аллергии. Друзья должны быть реальными. Приключения должны быть реальными (в возможных рамках). Адреналин тоже должен быть реальным, если его не хватает. Если ребенку нужен адреналин – идите на батут, катайтесь с горок. Если реальные вещи подменяются такими же в виртуальной игре, – это гигантская опасность для формирования личности.

Собеседник: Как заставить общаться? Как сказать, чтобы про каток договаривались не «ВКонтакте»?

Екатерина: Если они потом идут на каток, это еще ничего.

Иногда полезно, когда ломается Интернет. Это своеобразный момент истины. Если в семье кто-то работает дома и вынужден постоянно пользоваться Интернетом – это семейный образ формирования зависимости. И конечно, хорошо, чтобы офис был в офисе. Это ползучая работа, она расползается, не имеет границ в пространстве, съедает все. Мне кажется, что можно в рамках конкретной семейной ситуации объявить: «В 19.00 я отключаюсь сам и всю технику отключаю».

Если ваш уже большой ребенок «горит компьютером», запрещать нельзя, попробуйте использовать это для получения полезных навыков: покажите какую-нибудь простую программку; найдите человека, который научит программированию; предложите сделать для кого-нибудь простенькую игру. Можно показать интересные рисовальные программы. Есть масса разнообразных компьютерных курсов для подростков. Им становится интересно не просто пользоваться, а создавать что-то самим. Это, конечно, тоже зависимость, но все же более полезная. «То, что нельзя запретить, можно узаконить и возглавить».

Какие еще у кого есть ноу-хау по ограничению экранного времени?

Собеседник: У меня – доктор-окулист.

Екатерина: Иногда приходится с этим окулистом заранее договориться.

Собеседник: Доктора уже знакомы с этой проблемой. И зрение у ребенка действительно упало.

Собеседник: Мой ребенок говорит в кабинете у доктора: «Мне плевать. Давайте очки».

Екатерина: К этому «плевать» надо очень спокойно относиться. Услышали, особо не впечатлились, доктор сказал, и все.

Собеседник: В нашем случае впечатлялся доктор. Он сказал: «Как же так? Зрение – это главный канал общения с миром!»

Екатерина: Дети не понимают, что это навсегда. Они не понимают, что если зрение испортить, потом будешь всю жизнь мучиться. У них нет причинно-следственной связи и понимания необратимости. Они, подростки, – неуязвимые и всемогущие. И как раз в игре они свой статус могут обрести.

Собеседник: У наших соседей у ребенка случился припадок эпилепсии. Мы с мужем ообсудили это с детьми, и я заявила: «Теперь даже мультики – дозированно».

Екатерина: Да, детям полезно рассказывать о таких случаях. Также полезно рассказывать про 25-й кадр, про то, как может кодироваться видеоинформация.

Собеседник: С какого возраста надо рассказывать?

Екатерина: 7–8 лет, когда он уже вышел в социальную среду, где все всё смотрят. Например, едете в

машине и рассказываете. Главное – не читать лекцию, не читать нотации. Есть еще ноу-хау?

Собеседник: Моя подруга поставила заслон. Есть такая возможность: купить у поставщиков Интернета и поставить ограничение для детей по времени и по сайтам.

Екатерина: Да, все программы родительского контроля должны быть подключены.

Когда мы беседуем с ребенком про зависимость, то говорим: «Зависимость – это когда ты не чувствуешь времени, которое на это тратишь. Хочешь проверить, есть ли у тебя зависимость? Попробуй выключить игру через 20 минут. Сам. Я тебя не контролирую. Но если ты не выключишь, то следующий шаг (следующая игра) пропускается». То, что ребенок сам должен выдерживать оговоренный на семейном совете интервал, а не вы над ним стоите, помогает ему.

Собеседник: Мы ставим таймер: прозвенело – все.

Екатерина: Если ребенку 10–11 лет, таймер должен быть внутри. Потеря ощущения времени, когда уходишь в компьютер, должна стать сигналом тревоги.

Собеседник: Бывает зависимость от компьютера у детей, родители которых не страдают ею? Разве ребенок не копирует в большей степени поведение родителей?

Екатерина: Бывает, конечно. Ребенок часто копирует, но у родителей может не быть времени, у ребенка может быть собственная, социально наведенная азартность, может быть другой темперамент, недостаток впечатлений, недостаток реализации. Причины могут быть не только в семье… Есть еще ноу-хау?

Собеседник: Запереть компьютер.

Собеседник: Что в это время делать?

Екатерина: Вот это нас и толкает к включению экрана. Дома должно быть, что делать, должна быть альтернатива.

Собеседник: Я иногда прибегаю с работы, хватаю сноуборд, и мы все вместе летим с удовольствием на горку.

Собеседник: Но мы не должны их развлекать, они сами должны это делать!

Екатерина: Дело в том, что компьютерная сфера процветает, а то, чем может себя занять подрастающий человек в нашей реальности, абсолютно сошло на нет. Все кружки авиамоделирования, судомоделирования, радиоэлектроники исчезли. Закрылись все прикладные кружки для девочек. Еще как-то живет «Лего».

Собеседник: Мне кажется, таких кружков достаточно.

Екатерина: Возможно, в больших дворцах культуры они есть, но в маленьких, районных уже нет. Старые специалисты умерли или уехали, новые не приходят, потому что молодым невозможно прокормить семью на эту ставку. Кружков должно быть гораздо больше. И ребенку полезно ходить или ездить туда самому, но если это невозможно, то стоит отвезти ребенка туда, где он что-то может сделать руками, – это не менее полезно, чем отвезти на английский. Мы сами толкаем детей в виртуальность, убирая из их жизни ручной труд, ручные занятия. К тому же уроки труда в школах тоже отменили. Это общественная тенденция – вытеснение ручного труда.

И все-таки не будем считать, что все плохо и ужасно. Можно найти кружок. Можно что-то делать в рамках семьи. Можно купить какую-нибудь модель и склеить с ребенком. Можно провести химический опыт или собрать электрическую схему. Это бывает несколько опасно, но зато как интересно! Конечно, родителям гораздо удобнее включить программу, в которой ребенок и опыты ставит, и вулканы раскочегаривает. Если мы это делаем, не надо удивляться, что зависимость есть. Это каждодневный простой механизм вытеснения ребенка в виртуальность.

Собеседник: Я знаю, что в Финляндии или Швеции обязательным является предмет, где дети должны что-то делать своими руками. У нас это сейчас называется «финской методикой»: оттуда приезжают специалисты и учат наших детей, как мастерить.

Екатерина: Да, а у нас все часы труда заменены компьютером и английским. Такой период развития общества-выравнивание стандартов. Можно надеяться, что наши дети, которые сейчас растут, застанут другой период, который не будет хуже.

Собеседник: Но люди, которые что-то умеют делать руками, стареют, уходят.

Екатерина: В прошлом году мы ездили к кузнецу. Он раздул горн, железо раскалил, согнул, свинтил завитушку, в воду опустил. Это произвело огромное впечатление. Все, что связано с ручным трудом, в ребенка впечатывается. Дети в возрасте 7-14 лет должны освоить максимальное количество причинно-следственных связей и в области ручного труда тоже. С дошкольниками еще занимаются ручным трудом, а когда дети идут в школу, на это уже не остается времени. А этот возраст – время риска: как раз появляются экранчики, и начинает формироваться ранняя зависимость.

Собеседник: Мы на родительском собрании договорились, что в первой половине дня недопустимы ни телефоны, ни игровые приставки, ни айпады. Не все родители были готовы это поддержать, но мы это приняли. Достаточно принести что-то одному, как все остальные выстроятся кружочком вокруг и будут смотреть. И мой ребенок не тянется к другим, не сравнивает, что есть у него, а что есть у других детей. Он, наоборот, как-то отстраняется: «Мама, они играют в Лего!» – говорит слегка с презрением. Не знаю, хорошо это или плохо, что он не хочет идти на контакт с детьми, ведь в результате он мало с кем общается в школе.

Екатерина: Есть три варианта, почему у детей возникают увлечения, к которым они не очень-то и склонны.

Во-первых, они хотят общаться. Чтобы сфера общения не сильно пострадала, чтобы тебя принимали, нужно иметь хороший телефон, быть одним из многих. Это базовая тенденция до начала подросткового периода. Это – билет на вход.

Второй вариант: мне это не надо, я буду белой вороной. И это – сознательная позиция. Такой человек, даже имея телефон, не носил бы его в школу, потому что ему интересно быть белой вороной, быть за рамкой этого круга. Такие дети не встают в хоровод – они бегают снаружи. Тем самым они говорят, что это – не их круг общения, «я не с ними».

Третий вариант – позиция вынужденная, когда человек хочет быть там, но ему что-то мешает. Он знает: телефон не купят, потому что денег нет, или же родителей не сломишь, не стоит и пытаться, и говорит, что ему это не надо. Это своеобразная защита. И нужно хорошо понимать: ваш ребенок выбирает позицию неучастия и ему в ней действительно хорошо, или же это для него бегство от неудачи.

Есть ли еще какое-то увлечение, которое вам было бы сложно понять и принять?

Собеседник: Я не понимаю, как дочь столько времени может находиться в компьютере.

Екатерина: С компьютером всегда вопрос дифференцирован: что она там делает?

Собеседник: Сидит в «ВКонтакте». Она не общается, а просто смотрит информацию.

Екатерина: Когда дети получают доступ во

«ВКонтакт», они просматривают огромное количество личных страничек незнакомых людей. Там они могут увидеть что-то вольное, матерное, не совпадающее совсем с ценностями семьи. Зачем они это делают?

Собеседник: Изучают общество.

Собеседник: Узнают, как живут другие люди. То, что мы получали во дворе, они получают тут.

Екатерина: Верно, получают социальные впечатления. А еще идет подбор: это мое – это не мое, строится образ себя. Образ себя строится извне на основе ценностей группы сверстников. Вот почему очень важно, в какой среде ребенок будет взрослеть.

Собеседник: Моему ребенку кто-то написал: «Почему у тебя так мало друзей?» – т. е. друзья – только те, кто в «ВКонтакте», а не те, с которыми ты реально общаешься и ходишь в кино. Друзьями называются все, кто в виртуальном списке.

Екатерина: Значение слова «друг» нивелируется: понятия смещены, и настоящего друга может не быть.

Социальные сети – это огромнейшая тема, на которую можно говорить часами. Но нужно очень хорошо понимать, что конкретно именно ваш ребенок там делает и зачем это ему надо. Помните, в нашем детстве были анкеты? В них вклеивали фотографии и рисовали картинки. Это почти то же самое, только гораздо более опасное, потому что много возможностей, совсем нет ручного труда, очень мало творчества – все можно делать несколькими кликами. Но по сути, это то же самое – это способ коллекционирования.

Если родители, чего-то не понимая про школьника или подростка, встают в жесткую оппозицию, не вдаваясь в детали и частности, говорят: «Запрещаю», или «Это – откровенная гадость», или «Это – для дебилов», – они наклеивают свой ярлык. Как следствие, теряется контакт. У подростка базовое ощущение – «ты меня понимаешь» или «ты меня не понимаешь». Кто понимает, тот друг и хороший, а кто не понимает, тот меня не любит и может перейти в стан врага. А «понимает» тот, кто не возражает, кто готов послушать, готов сказать что-то в тему. Если «не понимает» – сила противодействия увеличивается. В этом случае сила действия равна силе противодействия: насколько вы будете огораживать и защищать ребенка от чего-то, настолько он упорно будет к этому стремиться.

Когда вы до поры до времени можете что-то запретить – это неплохая стратегия. Регистрацию в социальных сетях лучше оттянуть на максимальный срок. Но надо понимать, если у всех одноклассников есть аккаунт в «ВКонтакте», а у вашего ребенка нет, это ставит его в определенное положение.

Собеседник: Моя дочка иногда мягко и достаточно спокойно спрашивает, почему у нее нет странички и нельзя ли ее завести. Сейчас ей 11 лет. Я чувствую, что когда-то она скажет по-другому, и тогда я уже не смогу отказать.

Екатерина: Если у ребенка нет старших братьев и сестер, то пока нет и странички. Если есть старший и у него есть страничка, то у второго ребенка страничка появится лет в 9 —10, ав 11 она будет уже точно, просто потому, что старший спустит это младшему. Нужно понимать, что каждый следующий ребенок (если их несколько) может выйти в это пространство в более раннем и в более не подготовленном возрасте.

Итак, нужно не забывать, что белой вороной ребенку быть нехорошо (если он сам это не выберет), поэтому не всем подойдет вариант быть в чем-то последним, например последним зарегистрироваться «ВКонтакте».

Однако у родителей бывает четкое интуитивное ощущение, идущее абсолютно вразрез с тем, что я говорю: их ребенку нельзя, вообще нельзя. Они все послушали и почитали, знают, что белой вороной быть нехорошо, но у них есть свое, нутряное знание про собственного ребенка. И к этим знаниям нужно прислушиваться больше, чем к «экспертным» голосам извне, потому что вы – главный эксперт по ребенку. Вы знаете его всю жизнь, вы знаете о нем все, на него нацелены все ваши органы интуиции, и чужой дядя или чужая тетя со стороны понимают в этом гораздо меньше. Это касается каких-то моментов, связанных с самостоятельностью, например самостоятельных поездок на транспорте и многого другого.

Есть две стратегии относительно увлечений детей. Первая стратегия – «охранительная», когда максимально долго все, что родители могут не разрешить, они не разрешают. И ребенок берет с боем новшества, которых нет в семье, но они есть в обществе: сначала их где-то подцепит, потом пытается продавить в семье, протащить хитростью, чтобы они были разрешены.

Вторая стратегия – «разрешительная»: вы знакомите ребенка с чем-то до того, как он это притащил извне. Эта стратегия мне нравится больше. Когда еще ни у кого в классе аккаунта в «ВКонтакте» нет, вы показываете ребенку в 7–8 лет, что это такое. Поскольку ему это пока не интересно и не запрещено, не возникает ситуации запретного плода, и, возможно, он к этому придет позже. Но прежде, чем выпускать ребенка в социальную сеть, нужно много разговаривать и многое объяснить.

Все ли знают основные вещи, которые следует рассказать ребенку, прежде чем он получит доступ в социальные сети?

Собеседник: Совсем не всегда человек является тем, за кого себя выдает. «Волк в овечьей шкуре».

Екатерина: Да. И пара красноречивых историй, но не поражающих воображение ребенка, а хотя бы немного его впечатляющих.

Собеседник: Это затягивает, и человек не может из этого вылезти.

Екатерина: Мне кажется, про зависимость надо рассказывать до социальных сетей, когда человек только начинает с компьютером знакомиться. Это следующий уровень. Первый уровень – его просто затянул компьютер и возможность потыкать кнопочки. Социальные сети – это уже более глубокая и сложная история. Про зависимость ребенок должен знать до того, как научится включать экран.

Собеседник: А если зависимость уже в крови?

Екатерина: Дети, как и все люди, делятся на тех, у кого она формируется быстрее и у кого – медленнее. Малыши темпераментные и азартные, которые во все включаются, могут от нетерпения описаться перед мультиком, более склонны к формированию компьютерной зависимости. С ними нужно заранее проводить профилактику, постоянно рассказывать о том, как это вредно и опасно, как папа или мама со своей компьютерной зависимостью почти справились. Бесполезно говорить о компьютерной зависимости, если кто-то из родителей страдает ею в той или иной форме и никак это не обозначает. А дети не глупенькие – они все это видят, особенно подростки, и могут заявить: «Мама, а ты свой экран убери! Попробуй день им не пользоваться. Ты мой забрала, теперь убери и свой». Вы сразу начнете оправдываться, что у вас почта, что это нужно по работе. Вам сложно признаться, что ребенок прав и борьба с зависимостью должна начинаться с анализа ваших собственных взаимоотношений с экранами.

Что еще нужно знать про социальные сети?

Собеседник: Нельзя принимать приглашения о личном контакте с человеком, которого ты лично не знаешь.

Екатерина: И более простая вещь: перелистывая странички, можно встретиться с порнографией, с нецензурщиной, могут «вываливаться» окна не с тем контентом, который ты ожидал. Ребенок должен иметь четкий алгоритм действий на этот счет, потому что он может, совершенно невинно рассматривая страничку, нахвататься за несколько минут визуальных образов, которые будут влиять на него потом очень долго.

Собеседник: У меня есть стойкое ощущение, что наличие такого огромного количества источников информации: планшетов, телефонов, компьютеров, телевидения, – формирует у нынешнего поколения взрослеющих совершенно иной менталитет, другой способ мышления, другой способ общения с информацией. Во-первых, это происходит с другой скоростью, во-вторых, с другим уровнем глубины и владения информацией. Я так не умею в силу того, что я росла в других условиях. Наверное, некоторые родители, если возьмутся, наверстают и покажут ребенку то, чего он не знает в компьютере. Я не способна освоить это при всем моем желании, да и желания у меня нет. В связи с этим у меня есть страх, что территория совместной деятельности и общения с ребенком стремительно сокращается за счет того, что ребенок там, а я здесь. Я не знаю, как эту проблему решать. У нас с ребенком и контакт есть, и мы вместе проводим время, но я чувствую, что это убегает, и скоро я, видимо, не буду успевать догонять.

Собеседник: Проблема поверхностности знаний.

Екатерина: Да, это есть. И Интернет – как источник всей информации.

Собеседник: Раньше доклад задавали на неделю, а сейчас на один день. Нельзя успеть сделать кучу уроков и еще доклад написать.

Екатерина: Отношение к получению информации – это отдельная тема. Вам не повезло, если в вашей школе учат работать только с электронными носителями. Конечно, лучше сказать ребенку: «Сходи в библиотеку, найди книжки, конспектируй». Но этому нужно специально учить и тратить время и силы.

Существуют спецшколы, где детей учат работать с информацией, учат работать не только с компьютером. Возможно, вам повезет с учителем литературы или истории, математики или биологии.

Хотелось бы более подробно поговорить о сложности понимания увлечений. Ребенок ускользает в экран. Базовый настрой – идти навстречу ребенку, и если вы что-то не понимаете, надо пытаться понять, почему вы это не понимаете и почему это так важно для ребенка, почему он этим так увлекся. Это – базовая линия поведения с подростками.

Но экранное время должно быть дозировано настолько, насколько это возможно, причем дозировано не только для ребенка. Можно декларировать это как ценность семьи: у нас наступает время, когда мы все выключаем все наши экраны, чтобы пообщаться, например, вечером, с 7 до 8 или с 8 до 9, потому что, если мы их не выключим, мы все равно будем в них висеть.

Собеседник: Ребенок посмотрел сериал про транс-формеров и буквально заболел ими. У него игрушки-трансформеры, разговоры об этом, он просит прочитать про каждого из них в «Википедии», хорошо знает, кто какой, какие отношения между ними. Он пропускает мимо ушей то, что говорим мы, а говорить хочет только о них. Это довольно долго длится, и я вижу, что контакт потерян: то, что интересно мне, не интересно ему, а то, что он хочет сказать, я не могу слушать больше десяти минут.

Екатерина: И что с вами происходит?

Собеседник: Сначала я слушаю, кивая головой, потом говорю: «Извини, я занят».

Екатерина: Вы не садитесь с ним поиграть в этих трансформеров?

Собеседник: Могу немножко поиграть. Но это может длиться часами.

Екатерина: Скорее всего, ваш ребенок увлекающийся, склонный вдаваться в детали. Сейчас его занесло в трансформеры. У нас, например, была манга «Наруто».

Собеседник: У меня дочь прочитала Толкиена…

Екатерина: Книги Толкиена – это высочайшие образцы литературы!

Собеседник: У нас – «Гарри Поттер». Прочитан два раза. Лучше книжек нет, теперь читать ничего больше не хочет.

Собеседник: «Звездные войны». Я сама увлекалась «Звездными войнами».

Екатерина: Что вы об этом помните?

Собеседник: Там есть целая концепция Силы, как обучали, и это целый мир. Там есть что обсудить, можно сравнить первые и последние серии.

Екатерина: Верно. Если у ребенка случилось такое увлечение, то можно об этом полно, объемно, не за один раз поговорить.

Собеседник: Для этого надо сесть и пересмотреть все серии!

Екатерина: Да, конечно. Ребенок знает каждый эпизод, что за чем следует, как все происходит. У него это живет в сознании. Если вы этого не видели, как вы можете с ним быть на одной волне?

Собеседник: Это значит, я должна потратить огромное количество времени на просмотр?

Екатерина: Вы потратите не меньшее количество времени, сопротивляясь влиянию «Звездных войн». Если вы не можете тратить много времени, можно смотреть из каждого эпизода по десятиминутному отрывку. Пусть ребенок подберет нарезку наиболее удачных и наименее удачных эпизодов и вам ее покажет.

Собеседник: У меня дети посмотрели какую-то часть «Трансформеров» и очень увлеклись. Я думала, что это их полностью поглотит. А потом один взрослый, наш хороший знакомый, сказал, что «Трансформеры» – самый человечный фильм, и лучше фильма он не видел. И он стал им рассказывать с тем же жаром и увлеченностью, с какими они обсуждают. Дети смотрели на него с недоумением…

Екатерина: Они встретились с настоящим фанатом!

Собеседник: Да, и я тогда подумала, что это пройдет, что это ненадолго.

Екатерина: Если ваш ребенок попал на такого рода увлечение – сюжет или мифологию, – это нельзя выключить. Что бы вы ни предлагали взамен, выключить то, что включилось, нельзя. Минимальный срок – полтора-два месяца, а может быть, и гораздо больше. Полтора-два месяца можно ничего не предлагать. Зато родителям можно попробовать подойти с другой стороны: можно купить, например, тетрадки с трансформерами, карандаши, пижаму, тапочки, туалетную бумагу. Еще можно попросить ребенка нарисовать генеалогию трансформеров, написать продолжение сюжета – фанфики. Нужно максимально творчески перерабатывать это увлечение.

Собеседник: Мне тоже кажется, что надо максимально участвовать в этих увлечениях.

Екатерина: Если вы их отвергаете и клеймите, говорите: «Я в твои годы такой ерундой не страдал», – то результата не будет.

Очень рекомендую книгу «Природа ребенка в зеркале автобиографии», автор Борис Бим-Бад. Это воспоминания о детстве и отрочестве знаменитых людей, многих из них в детстве на чем-то сильно-сильно клинило, и иногда из странных и непонятных увлечений потом вырастало призвание, профессия.

Собеседник: На чем могло заклинить человека нашего детства? Или человека начала XX века? Хочется параллель провести.

Екатерина: На собирательстве, на коллекционировании, на героях книг.

Собеседник: Получается, что герои книг – хорошо, а трансформеры – плохо.

Екатерина: Чем плохи трансформеры?

Собеседник: А чем они хороши? Они не эстетичны.

Екатерина: А Москва-Сити эстетична? Трансформеры выполнены в той же техногенной эстетике.

Собеседник: Человек, который не понимает, что трансформеры уродливы, не поймет, что Москва-Сити – это тоже уродливо. Это лицо города.

Екатерина: Если бы ваше видение можно было взять и вложить в голову подростку, это было бы чудесно.

Собеседник: Что такое семья, разве она не ретранслятор ценностей? Вы предлагаете мне включиться в увлечения моего ребенка. Но как быть, если я их не приемлю и хочу донести до него, что именно я в них не приемлю и почему?

Собеседник: Я тоже пыталась донести, что именно мне неприемлемо в увлечениях дочери, – она просто перестала со мной общаться. Зачем я буду говорить об этом, если она не понимает, не слышит?

Екатерина: Вы, безусловно, можете декларировать свои ценности, например, что вам трансформеры кажутся неэстетичными. Но если вы не хотите, чтобы эта трансляция привела к обрыву отношений, она не должно звучать как истина в последней инстанции. Пусть это прозвучит как ваше восприятие, что лично вам и папе это не нравится. Но если вы делаете это с позиции профана, не ознакомившись с содержанием, то вы точно попадете в круг тех, кто не понимает. Если вы подвергли это детальному или хотя бы какому-то анализу и можете сказать, что вам не нравится, например эстетика, плоскостность сюжета, еще что-то, но есть и удачные моменты, – тогда вас услышат. Если для человека трансформеры сейчас интересны, полным неприятием вы оскорбляете его нынешний идеал.

Если вы говорите, что семья – это ретранслятор ценностей, то не забывайте, что межпоколенческая яма является способом взросления уже полтораста лет. Мы живем в такой культурно-исторической ситуации, что взросление детей происходит иначе, чем раньше, – у нас нет прямой передачи ценностей. Не получается брать ценности первого поколения и передавать второму, чтобы второе их умножало, и третье потом тоже умножало. Мы не живем в контексте традиционной культуры, где ценности не переосмысливаются. Есть ценности первого поколения, но второе поколение их не берет – происходит сначала обрыв, обвал или какие-то поиски. Потом, возможно, оно вернется и их преумножит, а возможно, и нет. Но подростковый возраст находится как раз на месте обрыва. И если бунт против ценностей семьи не происходит, – это сейчас гораздо более тревожный признак взросления. Это значит, что взросление отложено, и в 22 года человек положит вам диплом на стол и уедет в какую-нибудь теплую страну под пальму.

Собеседник: Я согласна с вами. Мне кажется, этот обрыв будет в любом случае – подвергаться сомнению семейные ценности будут и должны, это этап взросления, – но возврат к семейным ценностям возможен только, если они есть, они сформулированы и ребенок их знает. Тогда ребенок может, отвергнув их, скомкав и выбросив в ведро, потом, во взрослом возрасте, к ним вернуться. А если родители всегда шли на поводу у интересов ребенка и не формулировали свои ценности, то, возможно, их просто нет в семье.

Екатерина: Почему шаг в сторону ценностей ребенка одновременно означает отход от ваших ценностей? Как это связано? Например, вы пришли со своей подругой в ресторан и она заказала суши. Вы эту еду не любите, но из уважения к ней попробовали и сказали: «Есть можно, но не мое, не люблю».

Собеседник: По-моему, это не удачный пример. Я за подругу не отвечаю, а за ребенка отвечаю. Например, моему ребенку нравится фильм про Гарри Поттера. Я сделала над собой усилие, посмотрела первый фильм, ничего особо страшного не увидела, но мне он показался скучным. Должна ли я вместе с ребенком смотреть то, что я не приемлю?

Екатерина: Вы не будете смотреть с ним каждый день. Он будет смотреть каждый день, вы – нет. Вы посмотрите, чтобы понимать, что его впечатляет, чтобы быть в курсе. Точно также надо знать имена друзей, какие у ребенка любимые книжки, – знать, что у ребенка происходит. Не обязательно с ним в этом сидеть.

Собеседник: Некоторые увлечения детей родителям совсем неинтересны и даже идут вразрез с их системой ценностей. Есть правило альтернативного впечатления: надо предложить что-то, что перебьет увлечение ребенка. Но это надо суметь.

Екатерина: Это зависит от того, сколько лет ребенку и насколько он увлечен. Можно предложить альтернативное впечатление из другой модальности. Например, ребенок увлекся трансформерами, вы не предлагаете ему другой сериал, а ставите его на горные лыжи, где он получит адреналин, – что-то совсем из другой области. Важно, чтобы новое не конкурировало со старым в той же модальности, потому что получится обратное: ребенок либо начнет отстаивать свое и закрепит противостояние, либо будет выстрел мимо. А в другой модальности может получиться («Хватит сидеть, поехали в гости»).

Собеседник: Недавно обсуждали список (не очень удачный) из ста фильмов, которые детям советуют посмотреть, и говорили, что если дети посмотрели, например, «Аватар», им сложно предлагать советскую фантастику.

Екатерина: Ее нужно смотреть раньше.

Собеседник: Но большинство детей не знакомы с этой фантастикой.

Екатерина: Это уже вопрос передачи ценностей.

Собеседник: Это повод показать им другой советский фильм, например «Солярис» или еще что-то.

Екатерина: «Солярис» – вообще не фантастика. Он в форме фантастики, но это не фантастика.

Собеседник: Однако это повод предложить поговорить об этом, предложить альтернативу.

Екатерина: Некоторые фильмы нельзя смотреть на маленьком экране. «Аватар» можно – он и на маленьком экране впечатлит, а «Солярис» – только на большом, как и «Андрей Рублев», потому что это искусство, а не action. Восприятие изменилось очень сильно. Мне кажется, тема старого кино должна подниматься до того, как ребенок начнет самостоятельно выбирать кинофильмы. Если вы с ним в б~9 лет отсмотрели советскую базу, когда он готов с вами что угодно делать (он так мамочку и папочку любит, что будет смотреть даже «Волга-Волга», т. е. совсем непонятное ему по содержанию кино), то что-то заложить смогли. Потом – гораздо сложнее. Потом к этому можно вернуться, если была воспитана культура восприятия не быстрого кино. Часто и взрослым, которые систематически смотрят современные фильмы, сложно вернуться к чему-то другому, старому, даже к фильмам – победителям разных фестивалей. Это не только детская особенность.

Это особенность количества впечатлений в минуту. Современное кино, даже хорошее, смещает способ обработки информации и переживаний – оно прокручено на другой скорости. Мне кажется, это идет в рамках процессов всеобщего убыстрения времени (у меня этому есть спорное философское обоснование). Есть же ощущение, что время быстрее идет, вот и кино быстрее идет.

Если вы отсмотрели с ребенком хорошее кино в детстве, не обязательно советское, если он видел, как люди умеют играть, он сможет различить особенности кинематографии, игры актеров и сказать: «Интересно, конечно, но они играть вообще не умеют». Ребенок 12–13 лет может это уже увидеть, если первыми он посмотрел не отвратительного качества современные российские сериалы или что-то похожее. Например, можно говорить, что в фильмах Э. Рязанова вообще игры не видно – кажется, это сама жизнь, как будто сняли реальных людей в реальной жизни. Если ребенок в этом не разбирается, он, конечно же, попадется на яркость, смену, быстроту. Поэтому насколько возможно, мы придерживаемся охранительной стратегии для маленьких детей. Мы даем им хорошую пищу или впечатления.

Собеседник: Как быть, если увлечения ребенка от 12 до 14 лет быстро меняются: одно не закончено, а появляется уже следующее? Причем последнее – безумно дорогое: ребенок увлекся игрой на гитаре, родители прониклись и купили электрогитару.

Екатерина: Как быстро родители прониклись и купили электрогитару?

Собеседник: Где-то месяца через два-три. Более того, они еще вложились в музыкальную школу. А ребенок через полгода говорит: «Знаете, родители, я хочу играть на барабанах…» После этого у папы нервы сдали, и он сказал: «Никаких барабанов!»

Екатерина: Это нормально. На это нужно закладывать. Нужно понимать, что вы сейчас купите электрогитару, а через неделю она будет не нужна, а понадобится, например, флейта.

Собеседник: Со взрослыми разве так не бывает?

Екатерина: Взрослые сами за себя отвечают. Они сами себе купили электрогитару и потом сами за себя переживают.

Собеседник: Почему для ребенка нормально бросать увлечение?

Екатерина: Потому что идет поиск себя. Как они пытаются подобрать для себя одежду – так и увлечения. Важен мудрый подход: если захотел ребенок электрогитару и это увлечение не пропало через полгода, можно, наверное, ее купить (взять напрокат, приобрести подержанную). Многие родители думают, что возникшее увлечение навсегда. Ребенок сказал: «Папа, хочу микроскоп!» – папа побежал, купил микроскоп, а ребенок раза два посмотрел – и все. «Вино желаний» еще не отстоялось, к тому же культура потребления сейчас раскручена немыслимо, и все можно очень быстро купить, если есть возможности. Желания детей не успевают отстояться и не становятся ценными. Было ли в вашей жизни что-то такое, что вы хотели, а родители вам долго не могли купить?

Собеседник: Я хотел мопед.

Екатерина: Сколько лет пришлось ждать?

Собеседник: Я копил на него года два-три. Мне дарили, по моей просьбе, деньги на день рождения.

Екатерина: Это была цель.

Собеседник: Сейчас у детей нет такой цели.

Екатерина: А это можно проверить. На гитару тоже можно постепенно накопить.

Собеседник: Мы два года копили на айфон. У ребенка была цель: «Не хочу никакую ерунду». Сначала она хотела хороший фотоаппарат, а потом ей подсказали, что можно взять айфон с хорошей камерой. И она два года шла к цели.

Екатерина: Это, кстати, к вопросу о целеполагании. Мы часто своими возможностями и своей поспешностью, движением навстречу, не даем ребенку сформировать цель и достичь ее. Возможно, это и не совсем цель, это может быть желание чего-то, но для достижения этого нужно сдерживать мелкие желания и следовать этой самой цели (желанию).

Собеседник: У меня сын (еще не подросток, 9 лет) хочет звезду смерти Л его. Она стоит 22 тысячи. Для меня это олицетворение зла, и я однозначно против.

Екатерина: Надо понять, зачем она ему нужна. Накопить можно, если не пройдет желание.

Собеседник: Сейчас он переключился немного – ходит в музыкальную школу.

Екатерина: Кто-нибудь может поделиться историей о том, как родители не поддержали вашего детского увлечения?

Собеседник: Моей маме не всегда нравилась музыка, которую я слушала, но она никак не комментировала это.

Екатерина: Лицом, выражением лица тоже не комментировала?

Собеседник: Нет. Она вообще очень корректный, тактичный человек. Но из-за того, что она меня редко комментировала, я очень чутко реагировала на выражение ее лица, прямо ловила – уже или еще нет. Она никак не реагировала, даже лицом, но она, конечно же, не разделяла. Я к ней с этим и не приставала, слушала то, что мне нравилось, ходила на концерты. Потом это увлечение прошло. И только совсем недавно она мне сказала: «Слава Богу, это прошло – я так боялась, что ты в это погрузишься!»

Екатерина: Зачет маме, потому что было негативное отношение к увлечению, которое не испортило отношений с ребенком, и даже удалось каким-то уникальным способом не дать понять, что ей это не нравилось.

Собеседник: Мои родители вели себя героически: я громко слушала «Нирвану», а они ее совсем не переносили. Мы договаривались, что я могу сделать уроки и час мучить всех этой адской музыкой. Меня потряс один случай, когда я поняла, насколько мои родители меня любят и ценят мою личность. Мы ехали в деревню— 600 км. С собой взяли кассеты, чтобы по дороге слушать, и родители предложили: «Давай так: нас больше, поэтому будем слушать две кассеты наши, одну твою». И они терпели, слушали всю дорогу туда и обратно, и кое-что папе даже понравилось. Они были моими друзьями, с ними можно было разговаривать. Мне бы хотелось, чтобы у меня были такие отношения с моими детьми.

Екатерина: Какие человеческие качества им помогли?

Собеседник: Любовь, уважение. Они с детства видели во мне человека. Они не играли в это, относились к этому серьезно.

Собеседник: Когда я училась в школе, произошел один случай. По телевизору шли какие-то модные передачи, и все девочки хотели быть ярко накрашенными и иметь накладные ногти. И я несколько месяцев не кушала ничего в школе – копила на накладные ногти. В результате я их купила, на уроке географии мне их под партой приклеили. Была зима. На меня натянули пуховик, перчатки надеть я не могла. Я кое-как дошла до дома, позвонила в дверь и сказала: «Мама, смотри!» У мамы случилась истерика. Она все это оторвала, выбросила в помойку и заставила меня вынести. Я мусор выбросила, а отклеенные ногти вытащила и собрала в пакетик. Недавно я эти ногти нашла. И выбросила. Тогда меня родители не поддержали. Но – слава Богу!

Собеседник: Не знаю, по теме ли это. У меня всегда в семье был запрет на вредные привычки. Например, на курение мама реагировала вплоть до истерики. Итог следующий: моя младшая сестра курит, а я однажды, сильно поругавшись с отцом, тоже решила закурить назло родителям. Но мне в тот момент стало неловко— придется просить зажигалку у кого-то на улице и выглядеть глупо… Это меня и остановило. Но желание сделать назло было сильное. Если бы все сложилось, возможно, я бы сейчас тоже курила.

Собеседник: Я тоже громко слушала музыку. Но когда моя сестра стала подрастать, а она младше на 12 лет, моя мама стала слушать то, что слушала сестра (и я в том числе), и у меня внутри стало рождаться сопротивление, что маме как будто этого не положено делать, не нужно слушать такую музыку. Не могу объяснить, почему рождаются такие ощущения.

И еще. У меня мама, папа и бабушка курили, и прямого запрета на курение не было. Но когда мне было 14 лет, родители уехали отдыхать, а я осталась с друзьями родителей, и они мне сказали в первый вечер: «Ты куришь?» – «Нет». – «Если куришь – кури». Я пошла в школу, попросила мне показать, как это делается, и на следующий день сказала, что курю. С этого момента я курила 15 лет. И я совсем им не благодарна за это.

Екатерина: Вряд ли они это имели в виду, и это не ваши родители.

Влияние других людей, других взрослых или просто более старших людей на подростков – это другая история. Если бы эту же фразу сказала мама, была бы абсолютно другая реакция. Голос других взрослых обладает подчас большей силой, чем человек ожидает. Другие взрослые могут оказать очень серьезное влияние на формирующуюся личность. Надо понимать, как это работает. В первую очередь, это, конечно, учителя и авторитеты из широкой среды общения.

Собеседник: У меня, например, мысли не было о курении, пока я не увидел в гостях на кухне маму, которая сидела и курила вместе с подругой. До этого в семье никто не курил. Я увидел – табу снялось – можно курить.

Екатерина: Двойная вещь. Если бы она курила открыто, получилось бы иначе. Часто в семьях открыто курящих родителей дети не выносят сигарет, потому что нанюхались вдоволь и испытывают отвращение.

Собеседник: Мне не запрещали курить ни до этого, ни после. Просто возникло ощущение, что если маме можно, то и мне можно.

Екатерина: Если бы она курила и говорила с вами про это как про плохую привычку, от которой она не может избавиться, возможно, последовала бы другая реакция. То, что увидел или услышал случайно, влияет как предписание.

Дело в том, что с ребенком в период взросления происходят удивительные события, и в первую очередь за несколько лет, очень быстро, большая трансформация из маленького существа во взрослого индивида, хотя в душе это еще совершенное дите. Смешная вилка: внешне дяденька или тетенька – а проскакивают абсолютно детские черты. Мне кажется, важно видеть в подростке, что бы он ни переживал, как бы себя ни вел, того хорошего ребенка, в котором вы не сомневаетесь. Всегда можно разглядеть доброе зерно в его поведении, увидеть те ценности, которые вы пытались передать, в тех его проявлениях, когда он показал себя достойным человеком, ценить ваши совместный опыт и впечатления. Хотя это чудо может во что-нибудь дикое одеться, слушать что-нибудь невыносимое, причудливо разговаривать, краситься, рвать джинсы, надевать белые носки на колготки…

Видя такое, нужно, в первую очередь, проявить такт. Многим кажется, что если это ваш ребенок, то ему можно все прямо и высказать, из глубины души. Но подростки очень обостренно реагируют на форму разговора и на момент. В период взросления ребенок – существо без кожи, с повышенной чувствительностью. Например, одевался-одевался ребенок, наконец, вышел к маме: «Мама, ну как?» – а в глазах тревога, и надо десять раз подумать, как ответить. Вроде бы надо сказать, что так на улицу выйти нельзя, но форма предъявления информации очень важна, ведь иногда ребенок реагирует не на содержание того, что вы говорите, а именно на форму.

Собеседник: Надо сказать: «Погоди, дай очки возьму».

Екатерина: Да, это реальный способ взять паузу— попить водички или валерьяночки. Если вы столкнулись с какой-то сложной ситуацией и необходимо что-то сказать по поводу увлечения, нужно представить, что это незнакомый взрослый, и разговаривать с соответствующей степенью тактичности, не сразу. Иногда красноречивым бывает и молчание, и мимика. Избыток вашей информации не всегда полезен, хотя что-то сказанное в сердцах – это тоже хорошо, это искренне. На форму предъявления может быть большая стойка, можно применить «охранительные» вопросы и сказать: «Ты действительно хочешь знать, что я об этом думаю (про этот сериал»)? Мне тебе сказать или лучше не надо?» – и если ребенок сказал: «Не надо, я все понял», – то, вероятнее всего, можно и не говорить.

Очень важно не обсуждать увлечения ребенка без его разрешения с другими взрослыми, так как это может вызывать болезненную реакцию у детей. Вернее, обсуждать можно, но важно не «запалиться», иначе это может быть воспринято ребенком как большое нарушение. Если кто-то попадал в подобные ситуации, будучи ребенком, можно их вспомнить.

Собеседник: Меня и сейчас родители постоянно критикуют, причем при других. Не говорят мне прямо, а косвенно. Это ужасно.

Екатерина: Почему это ужасно?

Собеседник: Чувствуешь, что тебя не принимают, как будто не любят.

Екатерина: А подросток это чувствует в десятой степени. Отсутствие кожи очень болезненно. Вы могли долго готовиться что-то сказать, а потом начали говорить – и все равно болезненная реакция.

Собеседник: Но зеленые ногти – это отвратительно. И черная помада.

Собеседник: Я своему ребенку пытаюсь с юмором говорить, что это пройдет как ветрянка.

Екатерина: Чувство юмора может очень помочь. Можно про зеленые ногти сказать, что это напоминает, например о весне. Но осторожно – смотря как ваш ребенок реагирует на юмор. В период созревания реакция на иронию и юмор тоже может быть болезненной.

Следует задать себе вопрос, почему у ребенка именно это увлечение, что он в нем находит? Наличие того или иного увлечения лучше всего воспринимать как источник информации о его мире, о недостаточности чего-то в жизни ребенка или же о его особенностях.

Собеседник: По поводу косметики. Вспоминаю, как родители говорили: «Ты хоть дома умойся, чтобы мы увидели, как ты выглядишь». А мне казалось, что было красиво и крайне необходимо.

Екатерина: Это было стремление к красоте и взрослости.

Собеседник: Меня мама потом отвела к визажисту.

Екатерина: Это грамотный ход: когда ребенок начинает неумело краситься, отвести его к визажисту, чтобы было понятно, как нужно и как красиво.

Собеседник: А волосы в разные цвета? Или серьга в носу? Или туннель в ухе?

Екатерина: Если ребенок приближается к возрасту, когда он может прийти с серьгой в ухе, и вы видите, что он смотрит странички с разными «красотами», с ним можно поговорить о безопасном прокалывании, об опасности инфицирования, о том, что пистолетами никто сейчас не пользуется. Если ребенок пришел с туннелем, это значит – у вас с ним плохой контакт. Ведь желание сделать туннель можно обсудить с мамой: «Ну, пойдем, сделаем туннель. Только он быстро не зарастет. Давай поговорим об этом. Можно сделать, а потом долго заращивать…»

Собеседник: У моих знакомых девочка в 14 лет попросила пирсинг над губой сделать, и родители ей разрешили. Она в 17 его сама сняла.

Екатерина: Естественно. Я думаю, они пошли делать не в первое попавшееся место, сначала все узнали, объясняли про безопасность.

Многим, наверное, известна история, как одна мама, поднимаясь на свой этаж без лифта, застала сына 15 лет, распивающего портвейн на подоконнике с одноклассниками. Она их всех позвала в квартиру, поставила им рюмки. Они ее страшно зауважали, пить в подъезде перестали и потом долго ходили в гости и делились с ней своими переживаниями. Это «облагораживание» увлечений, помещение их в разрешительную рамку семьи.

Собеседник: А если бы они травку курили, что бы она сделала?

Екатерина: Трудно сказать, что бы она сделала. Действительно, в «джентльменский» набор увлечений сейчас входит много разного, что раньше в него не входило. Но про наркотики нужно говорить в 7–8 лет. Тогда у ребенка это вызовет стойкое отторжение, которое останется как впечатление.

Собеседник: Мы с детьми, когда им было 3, 5 и 7 лет, попали на сумасшедшую выставку, посвященную курению и его последствиям. Женщина рассказывала о вреде курения, показывала фотографии, наши дети стояли с открытыми ртами и смотрели на то, что происходит с легкими при курении. И они запечатлели и очень долго потом об этом говорили.

Екатерина: Это возраст запечатления.

Собеседник: С выпивкой у меня была похожая история. Родители принимали моих друзей, и неофициально разрешалось пользоваться отцовским баром, что вызывало сверхуважение у товарищей. Это было в последних классах школы.

Екатерина: «Хорошие родители». Алкоголь в этом возрасте рассматривается как атрибут взрослости. Есть еще история о том, как папа, обнаружив сына выпившим, купил четыре бутылки разных коньяков, от невероятно дорогого до помоечного, и сказал: «Пробуй! Пей!» – и тем самым выработал стойкое отвращение к алкоголю. Но тут надо действовать очень аккуратно. Если бы был четкий резкий запрет с эмоциональным негативом, это, скорее, породило бы обратную реакцию. По крайней мере, в 14–16 лет надо быть в курсе, кто у вас пьет в окружении, что они пьют, и иметь возможность поговорить об этом с ребенком и обсудить это на доверительных отношениях. На доверительных отношениях можно пройти почти все. Но это требует времени, когда вас не дергают, когда у вас есть внутренние силы – вы не выгорели на работе или воспитании других детей. На контакте можно почти любое увлечение сделать не травмирующим и не постоянным.

С детьми стоит поговорить про опасные увлечения, про то, что начинается как увлечение, но может быть связано с большой опасностью. Это прежде всего психоактивные наркотические вещества и разного рода экстремальные виды спорта, связанные с опасностью для жизни. Это появляется чуть позже, когда подросток попробовал всякое легкое, социальные сети давно освоил, краситься научился – с этим разобрался. Он уже понимает, что такое зависимость от телефона, и, возможно, ее поборол. А дальше он может попасть в действительно опасные сферы увлечений – и здесь очень многое зависит от семейной ситуации и от темперамента человека. Если ребенок спокойный, а атмосфера в семье благожелательная, доверительная, надежная – хорошая, – то такая вероятность небольшая. Только если встретится очень привлекательный авторитет из внешней среды – старший или не очень старший, который своим образом поразит и вызовет желание подражать. Очень многое осваивается на подражании. Или если человека «скрутит» неземная любовь, которая потребует от него превращений, как в Коньке-Горбунке, для которых нужны сильные вещества и действия, поступки.

В этих ситуациях в зоне риска находятся либо дети темпераментные, которые всё переживали с увлечением, «болели» Барби, были азартны в настольных играх, т. е. дети с ярко выраженным эмоциональным компонентом, не очень загруженные (часто хорошо загруженные дети настолько загружены, что у них на это все нет времени), либо дети, в семьях которых происходит что-то в отношениях взрослых, задевающее детей. Есть прямая связь между отношениями в семье (не имущественным уровнем), отношенческим благополучием, и тем, что ребенок пробует в подростковом возрасте. Это происходит не напрямую – родители не втягивают ребенка во что-то плохое специально. Когда отношения в семье плохие, взрослым часто не до ребенка, а степень конфликтности создает адреналиновую привычку. Когда в семье много ссор, возникает привычка к сильным эмоциям. И человек может искать, где бы их получить еще, и это может выталкивать его в зоны экстрима. К сожалению, нельзя всем прописать мирные отношения.

Выталкивать ребенка в зону увлечения чем-то опасным может и отсутствие контакта, изолированность ребенка, большая дистанция, очень холодные отношения с ним. Часто ребенок что-то такое пробует, потому что ему кажется, что до него нет дела, его никто не любит. Это его способ обратить на себя внимание родителей и отомстить.

В большой опасности находятся также люди зависимые, ведомые, которые легко впечатляются, которые с детского сада прилеплялись к кому-то и ходили хвостом, не имели своих сильных увлечений, но всегда тянулись к людям, у которых были сильные увлечения. Они так же, паровозиком, могут въехать в сильное увлечение значимого для них ровесника или человека чуть старше. Это бывает опасно в семье, где много детей: если старший стал, например, металлистом, – за ним младшие «паровозиком» начинают в эту же субкультуру въезжать. И нужны специальные усилия, чтобы что-то сделать с ребенком, который в данный момент «инфицирован». Это так же сложно, как и отделить заболевшего насморком от братьев и сестер.

В целом информация о потенциальных опасностях должна быть получена очень рано. Сначала она должна быть получена на уровне запечатления, пока еще у ребенка нет собственных фильтров. Мы считаем, что до 7–9 лет ребенок воспринимает всю информацию о мире, исходящую от родителей, без купюр. Так и есть – как открытие. В этом возрасте можно о многом рассказать.

Собеседник: У меня в голове как-то не укладывается, как это я просто так, ни с того ни с сего, начну рассказывать про наркотики и что-то подобное?

Екатерина: Вы по городу ездите? Неужели вам никогда не доводилось встретить человека под легким кайфом?

Собеседник: Мы ездим на машине.

Екатерина: Ну, спуститесь в метро в вечерний час. Встречаются люди с опьянениями странного рода. Мне кажется, их очень много.

Собеседник: Я, честно говоря, вижу только то, что мне нужно. Человеку свойственно не видеть то, что он не хочет видеть.

Екатерина: Мне кажется, надо знакомить с этой темой рано, когда это точно вызовет реакцию: «Какой ужас!» Есть социальная реклама, есть разные фильмы, обязательно есть какая-нибудь история рядом: кто-то очень рано ушел из жизни от передозировки или же от пьянства. Нужно, чтобы какой-то опыт ребенка на это натолкнул. Например, детям младшего школьного возраста очень не нравятся пьяные, валяющиеся на улице, или то, как ведут себя подвыпившие люди. Это пугает, вызывает отторжение. Если к этому впечатлению «привязать» лекцию о вреде пьянства, то она будет воспринята. Это будет первый уровень оповещения – что такое вообще в мире бывает, и это гадость.

Второй уровень оповещения, после того как первый уже пройден, – это говорить о том, как наркотики попадают к нам, из каких стран они приходят, как людей на них подсаживают. Ребенок должен это знать на уровне 8-10 лет, до начала средней школы. В начальной школе вряд ли наркотики предложат, а в средней – вполне могут.

Собеседник: Можно сказать, что люди зарабатывают на этом колоссальные деньги, а по сути, продают смерть.

Екатерина: Да. Можно добавить, что подсаженный на наркотики человек будет все время искать деньги, а за новую дозу подсаживать других. Рассказ об этой структуре ребенку до 10–11 лет, когда нравственное чувство еще очень живое, может оказать влияние, и надолго, потому что никто не хочет быть тем, на ком наживаются, потому что тебя фактически обманывают. И главное: ребенок будет предупрежден, что такое возможно. Если к нему подойдут большие мальчики и скажут: «Попробуй, какая классная вещь – от нее весело», – а ребенок не знает, что это наркотики, он может попасть в довольно сложную ситуацию.

Получается, мы должны нарушить «информационную невинность» ребенка. Он про это не знает, но лучше, чтобы он узнал о таких вещах от нас либо от близких семье взрослых в нужном ключе.

Очень опасны и экстремальные виды спорта. Лучше всего привести примеры из жизни: стритрейсеры, байкеры, прыжки с парашютом со зданий… Про это нужно говорить как о чем-то, что плохо кончается, когда человек ищет впечатлений не в том месте, где можно их получить. Люди идут в экстремальные виды спорта за ощущением реальности, потому что у них мало общения, мало ручного труда, мало впечатлений от внешнего мира. Они чувствуют себя максимально живыми, подвергая свою жизнь риску, вступая в сообщество людей с такими интересами. Социальные сети, конечно, тоже представляют определенную опасность, но они относятся к разряду увлечений средней тяжести, которые требуют специального информационного подхода, но вряд ли будут угрожать жизни напрямую, хотя и про это надо говорить. А об увлечениях, которые могут потенциально нести угрозу жизни и здоровью, нужно говорить намного раньше, чтобы у ребенка была массированная, от семьи переданная, с вашими ценностями связанная информационная база. Обычно к байкерам попадают люди, которые про них до этого не слышали, не знакомы со статистикой смертности байкеров, не знают, как трудно приходится их семьям: папа может купить себе мотоцикл, а маме с ребенком нужно будет при этом как-то перебиваться. И здесь тоже очень помогут истории из жизни. Мы почему-то считаем, что эти истории не для детей, что ребенок не поймет. Но дети невероятно чутки именно к жизненным ситуациям. Если идет какой-то взрослый разговор, они эти истории выхватывают и мотают на ус.

Собеседник: К группе риска можно, наверное, отнести и трагедии в семье. Бывает, что взрослый замыкается в своем горе, и ребенок остается один. Если у кого-то что-то случается, нужно внимательно смотреть даже на детей друзей.

Екатерина: Утраты – существеннейший момент. Причем иногда, как это ни парадоксально, утратой может быть даже появление в семье малыша. Например, в семье выросли дети, а родители, сделав паузу в пятнадцать лет, решили под старость родить себе ребенка. Для подростка это оказывается фактически потерей родителей. Вообще, утратой можно назвать любые внезапные изменения состава семьи: второй брак, неполная семья, хотя утрата родителей – первая в этом списке, она выталкивает к поиску другой реальности, других очень острых отношений. Я не говорю о религиозных культах, потому что их пик прошел – расцвет сект был в 90-е годы.

В целом, если ребенок имеет увлечения «средней тяжести» и строит свою идентичность, просматривая страницы соцсетей, меняя стили одежды, возможно, он не увлечется ничем более тяжелым, при условии что есть контакт и он не одинок. Ребенку, помимо контакта с родителями, который мы должны постараться обеспечить, нужен контакт со сверстниками, а на это родители повлиять могут довольно мало. Для ребенка контакт со сверстниками является определяющим: он считает себя неудачником, если у него нет друзей, и это тоже может выталкивать в более маргинальные увлечения. Поэтому надо сделать все возможное, чтобы ребенок не был одиноким, но его взросление должно протекать в более-менее понятной вам среде. Если отношения в классе не складываются (6, 7, 8 класс), нужно искать альтернативные сообщества, понятные вам, иначе ребенок может найти непонятные и совсем далекие от ваших ценностей.

Собеседник: Моя мама была очень ко мне терпима, но некоторые вещи ей все равно казались опасными.

Хотя я не каталась на мотоциклах и не употребляла наркотики, – но ей казалось опасным, например, что я возвращаюсь домой чуть позже положенного времени. И тогда начинался достаточно жесткий контроль. Еще я очень доверительно относилась к тому, что мама считала правильным. Она меня всегда рано знакомила с хорошими фильмами и говорила, что сериалы – это плохо. А чуть позже стала говорить, что сериалы – это хорошо. И ее мнение постепенно перестало быть главным, а доверие ушло.

Екатерина: Если вы преподносите свое мнение как истину, то такая опасность существует. Если вы говорите, что вам это просто не нравится, что папа, друзья семьи с этим согласны, т. е. это мнение не всех, то это будет услышано, и доверие может сохраниться.

До определенного возраста мы можем контролировать ребенка во всем. Но если мы продолжим контролировать его и дальше, он вряд ли сможет повзрослеть. Если свободолюбивые дети свою свободу отобьют сами, то дети послушные, у которых родители склонны к контролю и гиперопеке, могут иметь проблемы. Нужно радоваться тому, что ребенок оторвется, хотя и подстраховывать отрыв. Для становления личности ребенка более опасен сохраняющийся симбиоз.

У кого-нибудь пошло на пользу увлечение, казавшееся смешным и глупым?

Собеседник: Мой средний сын очень увлекался автостопом. Сначала он объездил всю нашу страну (ему было тогда 18 лет), потом все дальние страны. И конечно, это очень напрягало, особенно когда он был в Ираке или путешествовал один в горах. Сейчас ему 26. За годы путешествий у него набралось огромное количество знакомых по всему миру и колоссальный опыт.

Екатерина: Он попадал в трудные ситуации?

Собеседник: Нет, не попадал. Попадал старший сын, который, не зная многих подводных камней, тоже поначалу этим увлекся. Слава Богу, жив остался. А средний за эти годы стал самостоятельным, научился готовить, очень повзрослел.

Екатерина: Замечательный пример. В каждом увлечении надо суметь разглядеть возможности взросления или понять, что это пустышка. Автостоп – это очень серьезный опыт.

Собеседник: Мой муж увлекался походами сложных категорий на катамаранах, а ему родители запрещали. В то время ничего нельзя было купить из снаряжения, и он все шил и делал сам. Он научился всему, он все умеет.

Екатерина: Это своеобразная школа мужественности.

Собеседник: А если это не проходит с возрастом? Моему брату 30 лет, и жажда адреналина не проходит. Для него прикол – проехать на мотоцикле со скоростью 250 км без шлема или ехать на машине на огромной скорости.

Собеседник: Если мой сын в зимний период не будет кататься на сноуборде и делать по три сальто, зима прошла зря.

Екатерина: Очень часто у людей, которые «залипают» на увлечения такого рода, очень высокий порог чувствительности. Получить эмоции они могут только от гипервпечатлений. Как правило, это мужские варианты, хотя склонность к рискованным авантюрам может проявляться и у женщин, начиная с подросткового возраста и дальше.

Собеседник: Дети живут сейчас от каникул до каникул в школьной системе. Получается, основные возможности взросления у них только в школе.

Екатерина: Да, мы заложники системы образования. Но если в выходные они ходят в походы или на тренировки, они будут жить в этой системе не месяцами между каникулами, а недельными перегонами.

Собеседник: Спорт профессиональный – тоже не выход.

Екатерина: Большой спорт не для всех. Много возможностей дают скаутско-туристские клубы. Должны быть живые впечатления, которые выводят за пределы городской жизни, из техногенной среды, где сплошные кнопки, например, горные лыжи, лошади.

В Москве есть много туристских клубов, например движение «Вестники», есть «Форпост Шацкого», есть в Митино турклуб, который водит детей в походы, есть секция во Дворце пионеров, есть Школа юного геолога на геофаке МГУ, есть Школа юного биолога при биофаке, есть Клуб юного биолога в зоопарке. Подобные объединения есть во многих, даже небольших, городах.

3.3. Подросток и социальные сети
(по материалам семинаров и тренингов Е. и М. Бурмистровых для родителей и всех желающих)

Екатерина: Как бы вы охарактеризовали степень зависимости у взрослых в вашей семье?

Собеседник: Жена даже не удосуживается проверять электронную почту и социальные сети, а компьютер использует только для работы. Поэтому у нее не очень высокий уровень зависимости – она может несколько дней не подходить к компьютеру. У меня вся работа за компьютером, дома тоже приходится кое-что доделывать, поэтому зависимость вынужденная.

Михаил: Привычная картина в семье – у компьютера папа.

Собеседник: Да, настолько привычная, что порой дети садятся рядом со мной, берут коробки от дисков или конфет, рисуют клавиатуру и говорят, что это у них тоже компьютеры, и они работают.

Екатерина: Дети часто не понимают, что мы делаем в компьютере. И если маленькие думают, что там происходит что-то очень важное, и потому рисуют клавиатуру на коробках, то те, кто находится на границе входа в зону доступа к компьютерам, подозревая, что там происходит что-то, связанное с получением удовольствия, начинают ворчать: «Вот вы сидите в своих айфонах, айпадах и компьютерах». Если это не так, то надо ребенку в нейтральное время объяснить, что делают взрослые, когда у них включен экран, и что порой это не их выбор.

Если вы сумеете объяснить, что именно там делается, каков характер занятости, ребенок поймет, что вы не смотрите ролики в youtube, и не проверяете десятый раз почту, и не сидите в электронных магазинах, просматривая товар, который не собираетесь покупать, на какое-то время ряд вопросов снимется.

Собеседник: У нас есть стандартное время: три раза в неделю по полчаса можно пользоваться компьютером— Интернетом или играми, по выбору. Я сама в компьютере бываю вечером и в основном по делам, по детскому досугу, в соцсетях не очень часто. А у мужа компьютер занимает все время, и детей он особо не гоняет. Меня интересует техническая сторона вопроса, потому что мы уходим, а дети остаются и могут сами войти в Интернет, хотя мы и поставили новый пароль.

Екатерина: Я думаю, что скоро любой десятилетний ребенок сможет взламывать пароли. Как вы для себя формулируете проблему доступа к компьютерам ваших детей?

Собеседник: Для меня важно научить детей самих себя контролировать, не переходить какую-то грань. А еще важна техническая сторона вопроса – как отключить все лишнее, что лезет с «полезной» информацией.

Собеседник: В нашей семье я самый зависимый человек, бесконечно сижу в Интернете и соцсетях.

Екатерина: Для вас это отдых от детей?

Собеседник: Для меня это какое-то наполнение. Я часто с утра включаю компьютер, смотрю, кто что написал, какие-то картинки, потом уже занимаюсь делами. Потом опять туда. Компьютер работает практически весь день.

Михаил: Ваш муж как к этому относится?

Собеседник: Не знаю. Он не видит – он на работе. А когда приходит, я к нему выхожу. Старший сын говорит: «Мама, когда папа приходит, ты улыбаешься, когда папы нет, ты все время за компьютером сидишь». Экранов у нас два, но включен один, и дети его все время делят. Ноутбук я выдаю в редких случаях. Смартфонов, планшетов у нас нет. Старший (ему 8 лет) уже в соцсетях – папа помог ему зарегистрироваться.

Михаил: Папа на работе тоже связан с компьютером?

Собеседник: Да, он системный администратор. Не знаю, сколько времени он проводит на работе за компьютером, но периодически мне что-то присылает, мы с ним через Интернет общаемся. Дома он практически за компьютером не сидит, а активно себя проявляет.

Екатерина: С каждым годом я все более отчетливо осознаю, насколько мощно сейчас всю жизнь, в том числе и семейную, организует наличие информационной среды. Это не фильмы и не медиа, людей, зависящих от медиапотока, мало, – это среда информационная. И эта реальность вряд ли поменяется. Даже если предположить худшее, апокалиптический сценарий, и «Фейсбук» будет отключен, все равно это никуда не денется. Дети будут взрослеть именно в этом мире.

Очень долго многие семьи пытались детей защищать, эту среду игнорировать, т. е. делать вид, что ее нет или что это не так важно. Следует, однако, признать, что информационная среда не только никуда не денется, но будет становиться все более доступной и даже навязчивой.

Собеседник: Каким образом?

Екатерина: Например, мы можем выходить в Интернет с телефона, чего не было 10 лет назад. В самой интернет-среде появляется все больше возможностей. И со структурой образования происходят видимые изменения: сейчас учителя, задавая доклады, говорят: «Посмотрите в Интернете».

Михаил: С одной из наших дочек был такой случай. На уроке английского переводили текст. Словарей не было, и учительница сказала, чтобы дети сделали перевод через «Гугл» в телефоне. А у нашей дочери телефон без Интернета, и учительница сказала ей: «Ну, тогда как хочешь». Предполагается, что на уроке английского ты сидишь в Интернете, и это нормально.

Екатерина: С этим придется жить и им, и нам. Должна быть выработана стратегическая линия родительского поведения, чтобы, с одной стороны, ребенка подготовить к агрессивной информационной среде, а с другой стороны, запретами не перегородить детско-родительскую связь.

Важно также помнить, что подросток, попадая в социальные сети, начинает смотреть не то, что интересно ему, а то, что интересно его референтной группе, тем, с кем он общается. Можно сказать: «Перестань. Не ходи туда, не смотри, не регистрируйся», – но, скорее всего, это не получится, потому что для ребенка очень важно быть в своей референтной группе и общаться со сверстниками. Есть, конечно, дети, которые выбирают позицию белой вороны, но их очень мало.

Михаил: Мне кажется, проблема в том, что мы сами погружены в эту среду с большей или меньшей интенсивностью и, может быть, сами не понимаем, как таким образом жить. Наверное, мое поколение – одно из последних, которое выросло абсолютно вне компьютера. Я в 25 лет впервые увидел компьютер, и все становление как личности прошло вне его. И это один тип взросления. Есть разница, когда ты погружаешься в это, будучи взрослым человеком, и сталкиваешься с разными сложностями. И совершенно другое, когда дети вырастают в этом. Яркий пример: двухгодовалый ребенок видит бабочку и хочет ее «раздвинуть», т. е. увеличить, как на компьютере.

Екатерина: Когда ко мне на консультацию приходят родители с детьми, чем можно занять ребенка? Планшетом. И годовалый ребенок очень уверенно с ним управляется – видно, что человек в этом профессионал. Про двухлетку родители уже говорят: «Он один планшет нам раздолбал. Мы купили второй».

И дети гораздо лучше разбираются, как и что там делать. У них уровень овладения совсем другой. Для них это естественная среда обитания.

Есть как бы два полюса. Один полюс – это человек, который имеет сознательную, простроенную, выверенную стратегию абсолютной независимости от компьютера и информационной среды. Возможно, он ими пользуется, но он от них никак не зависит. Второй полюс – это человек, который утратил все социальные активности и живет, не выходя из дома, не в реальности, а в виртуальности. Это граничит уже с заболеванием, поскольку это уже зависимость, хотя сам человек так не считает. Я знаю людей и очень зависимых, и абсолютно не зависимых. В основном все находятся где-то посередине.

Собеседник: Где об этом можно почитать? Я раньше об этом даже не задумывалась.

Екатерина: Возможно, есть англоязычные ресурсы— у них эти проблемы начались раньше. Компьютерная зависимость приравнена к алкогольной зависимости и введена в реестр психических нарушений и заболеваний около 5 лет назад. Она по степени конкурирует с алкогольной зависимостью. Дети должны это знать, им необходимо это объяснять.

Михаил: Надо в первую очередь объяснять взрослым!

Екатерина: Считается, что взрослые об этом знают…

Собеседник: Я, например, не знаю и хочу узнать, сколько времени нормально сидеть за компьютером, сколько нет, как вообще себя оценить.

Екатерина: Очень полезно понаблюдать и решить, что с вашей жизнью делает та зависимость, та погруженность, которая у вас есть, и подходит ли это вам. Есть какие-то относительные нормативы.

Собеседник: Я стала все чаще и чаще обнаруживать себя в планшете: я там что-то делаю, ищу, читаю. Я не понимаю, что делать с наступающей электронно-экранной стихией, как информационной, так и связанной с играми. Дети не играют в компьютерные игры, они только смотрят кино и мультики, но у средней девочки мечта – собственный компьютер или телефон с Интернетом, потому что у всех есть.

Екатерина: Возможно, у нее была бы другая мечта, если бы этого не было у всех и это не занимало бы в школьном рейтинге первую строчку. Неважно, как ты учишься, важно, какой у тебя телефон.

Собеседник: Я понимаю, что все ускоряется. Еще чуть-чуть, и детки подрастут, и я уже не смогу уследить, что вообще происходит.

Екатерина: Когда вся семья может собраться вместе? Когда роутер выключился, у всех пропал вай-фай, и все из своих углов вышли.

Относительно хороший вариант – это когда сами дети говорят: «Эй, родители, положите свои экраны.

У вас зависимость. Пойдем, поговорим». Лучше, если им этого говорить не придется или это прозвучит как шутка. Итак, хорошо, когда дети понимают слово «зависимость», умеют его использовать и есть альтернатива экранному общению – общение человеческое.

Это вполне достижимо, только нужно осознать, что будут школьные задания, связанные с Интернетом, будут одноклассники, имеющие все устройства и зарегистрированные во всех возможных социальных сетях, будет доступный вай-фай в метро, парках и в школе (не все знают ключ, но старшеклассники могут подобрать). Ребенок с постоянным выходом в Интернет – это сегодняшняя реальность.

Здесь может сработать простая аналогия. Мы все учили детей, что покупаем не все продукты подряд, что есть «вредность». Возможно, они эту гадость покупают периодически, тайно или явно, но, покупая, они понимают, что это «вредность». И если в случае с вредными продуктами получилось детей научить, то, применяя определенное количество слов и определенный набор понятий, можно добиться такого же с Интернетом. Нужно очень четко, опираясь на возраст ребенка, на его особенности, на то, что ему интересно в Интернете, описать возможности и опасности. Обычно ребенок понимает, что шоколадка вкусная, но он не понимает, сколько там химических добавок, т. е. он понимает плюсы, но не видит потенциального вреда. То же самое с доступным интернет-пространством: ребенок понимает, что там много всего интересного, но вреда и опасности не видит. Если вы помните, среди первых электронных игр была игра, где волк ловил яйца корзинкой. Тогда она казалась поразительной, теперь она видится абсолютно примитивной, а возможности нынешних, даже самых маленьких, экранчиков гораздо шире, гораздо сильнее захватывают. Очень часто то, что может предложить самый маленький экранчик, гораздо интереснее того, что ребенок может сам взять дома. И здесь возможно только вырабатывать собственный иммунитет к этой довольно навязчивой реальности, социально положительно окрашенной. И я верю, что образ жизни семьи влияет на это очень сильно.

Многие взрослые смотрят сериалы, сидят в соцсетях, играют в компьютерные игры значительную часть свободного от работы времени, несмотря на не самые волшебные отношения в семье. Люди порой просто прячутся в соцсети. В квартире физически мало места, и возможность уйти в экран – это как зайти в свою комнату и закрыть дверь.

Собеседник: Так и есть. Когда дети маленькие, их не оставишь, в другую комнату не уйдешь, а тут ты вроде бы при них, а вроде бы и «вышел». И я так делала с самого рождения детей. Мне в чате проще общаться, чем по телефону с той же подругой. У меня дети привыкли, что я все время в экране. Они спокойны: мама здесь. Они подходят ко мне за компьютер с книжкой или с рисунком. А как только я взяла телефон или пошла на кухню, они видят, что началась какая-то активность и надо обязательно вмешаться.

Екатерина: Они не трогают, когда вы за компьютером, так как понимают, что это бесполезно.

Собеседник: Для них это реальность – так должно быть.

Екатерина: И реальнось определяет.

Это один вариант, в котором взрослеют дети. Родитель сам имеет какую-то зависимость и ее реализует, пользуется ей тем или иным образом, может быть, и во благо: лучше ему уйти в виртуальную «комнату», чем всех поубивать.

Другой вариант – дети видят, что взрослые хотя бы пытаются бороться с зависимостью, которая есть: всё выключают на время ужина, обсуждают эту зависимость с юмором, т. е. как-то пытаются с ней справляться. Старшая дочь рассказывает, что сейчас на вечеринках существует негласное правило: все, кто приходит, складывают свои телефоны и гаджеты горкой на столике, чтобы они не мешали общению. Молодежная субкультура вырабатывает свои формы ответа на слишком большую доступность Интернета; они к этому каким-то образом уже пришли. А в компании взрослых, собравшихся на свой вечер, наверняка половина будет в экранах.

Собеседник: Это удобно: когда устаешь от общения, можно «унырнуть».

Собеседник: Но может быть и обратный эффект: зачитаешься чем-то в телефоне, а потом «вынырнешь», и непонятно, где ты и что происходит.

Екатерина: Соответственно послание номер один к детям – это вызывает зависимость. Так мы объясняем про горячее, или про соевый соус: нальешь, а есть не сможешь, эта приправа острая, или если не освоишь тормоз на велосипеде, не сможешь остановиться, когда захочешь, – т. е. имей в виду, что тебе будет сложно.

Михаил: Хочется расширить проблематику. Для очень многих компьютер – это работа. Получается, что от работы зависимость? Нужно четко конкретизировать, когда мы говорим о зависимости.

Есть много футуристических проектов, где люди просто живут в компьютерах и оттуда не выходят. Есть фильмы, где люди подключены к экранчикам, к Сети, и живут там, а здесь они, по сути, уже не живут. Появился целый ряд фильмов, где создается виртуальный мир, и люди живут в нем. В физическом плане просто поддерживается тело, а все контакты, вся работа, вся жизнь осуществляется в виртуальном мире. И как описать это зависимостью? Это другой образ жизни. Для многих реальность именно в компьютере, а здесь они оказываются, чтобы поспать, отдохнуть, поесть. Степень их движения, осмысленности, интенсивности их жизни там гораздо выше, чем здесь.

В данный момент мы находимся в переходном периоде, и не совсем понятно, куда мы переходим. Кто задает понятие реальности? Вопрос не в зависимости от компьютера, а в том, где именно реальность. Я считаю, что в этом очень большая проблема. И в большей степени дело не в детях, а во взрослых, в их отношениях.

Действительно, есть семьи, где муж и жена живут в разных реальностях, потому что они живут на разных уровнях. Они не встречаются. Интенсивность их душевной жизни уходит на виртуальные форумы. В реальности они поддерживают связь, отношения, но сливки их душевной жизни, их общение там, на форуме. В некоторых случаях это можно определить даже термином «блуд», потому что острие жизни, ее интенсивность уходят в какой-то форум, именно там жизнь и происходит, при том что в семье и проблем срьезных нет. Когда есть проблемы, понятно, что люди могут находиться в одной семье, но практически жить разной жизнью. Если серьезных проблем нет, то это высокий шанс параллельных жизней и чрезвычайно большие возможности. Ты «гуляешь»: ты зашел на один форум, на другой ресурс – там игра, там информация, там общение, там работа, – это жизнь! И потом ты из этой жизни выходишь, а здесь: «Лампочку поменял? Опять двойка, а ты что сделал как отец?» и т. д., – и что дальше? И из этого огромного мира, где я продвинутый пользователь, модератор форума, у меня 125 друзей, я эксперт, а здесь меня тыкают в какую-то детскую попу? Это совершенный абсурд. И сложность именно в этом.

Мне кажется, не вполне верный подход, что есть запретный плод и есть реальная жизнь, и наша задача этот запретный плод детям как-то не дать, ограничить его вкушение.

Екатерина: Но для детей это так.

Собеседник: Мне близка точка зрения Михаила. Я понимаю, что это в первую очередь моя проблема, а не то, что я должна ребенка как-то ограничить, чтобы он туда не лез.

Михаил: Это просто совершенно другой стиль жизни. Получается, мы должны сказать: «Дети, вы должны фильтровать стиль жизни», – т. е. я живу этой жизнью, а вы ее фильтруйте и так, как я, старайтесь не делать.

Собеседник: Мне кажется, есть люди, которые не живут в компьютере, т. е. у них вся интенсивность находится в реальной жизни – есть друзья, общение, отношения. И тем не менее у них периодически возникает этот зуд – проверить экран.

Михаил: Это просто стадия зависимости.

Собеседник: Есть две стороны, которые нужно отделять друг от друга. Мы хотим, чтобы все было хорошо и замечательно, при этом созываем всех на наши собрания через Интернет. Это сегодняшняя ситуация – переход нашего общества, и мы находимся в этом состоянии. Это факт, который нужно признать, как данность. При этом есть много плюсов, например возможность иметь огромную библиотеку в одном компьютере, который умещается на кровати.

Екатерина: Я не уверена, что это хорошо. Я больше люблю бумажную книгу, и если есть электронная и бумажная, мы возьмем бумажную.

Собеседник: Я не отказываюсь от бумажной книги. Я просто понимаю, что компьютер существенно дополняет бумажную библиотеку. То, чего у меня нет в бумажном варианте, я найду у себя на компьютере. И очень многое мы получаем через Интернет. Да, мы получаем общение, и это очень важно. Например, в семье я не могу вдоволь поговорить о политике. Зато я могу засесть на всю ночь в Интернет и найти там собеседников. Где я еще могу это сделать?

Екатерина: Это потенциально опасно: все больше тем, которые можно обсудить в Интернете. А поскольку напряжения не возникает, все меньше тем, которые можно обсудить в реальности, потому что там есть люди, которые вам гораздо более близки по интересам, по взглядам. Не будь это реализовано на форуме, в семье создавалось бы напряжение, которое, возможно, удалось бы как-то разрешить, а тут находится другой способ.

Собеседник: В семье оно не разрешится, потому что даже не начнется. Есть внутренний мир каждого человека, который не решается внутри семьи. Есть зона личного, и это личное может реализовываться по-разному: пообщаться с друзьями, побыть одному, почитать книгу, сходить в баню. И сейчас Интернет – один из таких способов.

Второй момент связан именно с зависимостью, с тем, что этот мир, который открывается через Интернет, несет определенную опасность зависимости.

Екатерина: Давайте определим, что такое зависимость.

Собеседник: Мой сын первый раз напился. Он не знал, он тяпнул – и нахлебался. Потом понял и задумался, то ли ему напиваться дальше всю жизнь, то ли как-то от этого отказаться, то ли пить в меру. Дальше следует выбор. И мы, и дети, сталкиваясь с этой новой реальностью, чего-то не знаем. И столкнувшись, порой пьянеем от этого и только потом понимаем: что-то не то.

Екатерина: Давайте проведем границы между ребенком, подростком и взрослым. Мы, взрослые, понимаем, что будут последствия. Мы можем их благодаря опыту в других сферах жизни предвидеть. Ребенок такого опыта не имеет и может заработать зависимость, не понимая, что он делает. В этом разница. И это наша зона ответственности – мы можем предвидеть последствия его действий.

Михаил: Мне непонятно, почему мы говорим о зависимости. Например, я читаю книгу и не хочу, чтобы меня отвлекали, – это зависимость? Это социально легализованная зависимость. Тебе не скажут, что ты алкоголик, хотя ты читаешь три часа и тебя уже давно тормошат. Это зависимость, которая, в конце концов, стала легализована. Почему нам не предположить, что со временем и эта зависимость будет социально легализована?

Собеседник: Попробую рассказать, как я вижу эту зависимость у себя. Я иду на форум, чтобы найти какую-то интересную информацию и пообщаться с интересными людьми. Начинаю читать, а там идет дурь страниц на двадцать. Я сижу, читаю и думаю: «Какая дурь!» – но читаю дальше. Ничего не нашел на этих двадцати страницах, потратил впустую время. Зачем я это делал, непонятно, но сидел и читал. Приходит следующая мысль: «А умное хоть что-нибудь пишут?» – и я переключаюсь на что-то другое: может, там найду интересное. И если сижу ночью, это может длиться часами. И только под утро вспоминаю, что на работу с утра, и глаза уже давно слипаются. И что я делал?

Собеседник: Я расслабляюсь, снимаю стресс за день. Мои мозги думали не о том, чего хочет моя душа. День закончился, и я хочу подумать о том, о чем я хочу. Я хочу привести свой внутренний мир в некий порядок с самим собой.

Екатерина: То есть для вас это способ гармонизации?

Собеседник: Да. Но это мое объяснение, а как на самом деле я не знаю. Ведь, выпив одну рюмочку, тоже расслабляются, но почему-то потом не могут остановиться. И в моем случае это тоже зависимость.

Михаил: Вы «висите». «Висеть» – очень точный глагол, он очень точно описывает эту зависимость.

Собеседник: Хотел высказать свое мнение по поводу того, как будет в реальности выглядеть время, когда ребенок «хочет в Интернет». У нас это продолжается уже года полтора. Ребенок сходил в школу, в музыкальную школу, в спортшколу, сделал вечером гимнастику и лег спать. В какой-то момент он вспомнил про Интернет, но тут же возникла школа, интересная книга, еще что-то. По большому счету, жизнь ребенка наполнена другими интересными делами. И он знает, что все в компьютере, и вроде ему тоже туда надо, но у него очень много других разнообразных интересных занятий. И все.

Михаил: И до какого возраста это «и все»?

Собеседник: Если ребенок нормально развит, когда придет время, он со всеми великими компьютерными технологиями спокойно разберется. Но к этому моменту у него уже будет сформирован опыт жизни без компьютера, будет сформулировано понятие о том, что хорошо и что плохо в других сферах жизни, и противостоять тому плохому, что в Интернете есть, может быть, ему будет несколько легче. Задача заключается в следующем: свою жизнь и жизнь своих детей наполнять другими делами. В конце концов, вместо того чтобы зависнуть на форуме, можно сходить на тренировку. И тогда уже будет спокойнее.

Михаил: Но тренировка не удовлетворит потребности в общении, которую и реализуют как раз через разные форумы.

Екатерина: Жизнь в городах сейчас стала очень изолированной. Степень изолированности возросла за последние 15 лет, а за последние 60 лет, с того времени, когда все общались в дворах, она возросла на много порядков. И надо понимать, что перекочевка общения в Интернет – это ответ на изолированность больших городов.

Собеседник: Согласен. И дети имеют возможность пообщаться в школе, на тренировке, в музыкальной школе, а родители используют Интернет, чтобы договориться о личной встрече.

Собеседник: Где у вас жена общается?

Собеседник: Жена много общается по мобильному. В социальных сетях она практически не общается, предпочитает договориться, встретиться и поговорить или позвонить.

Михаил: Для многодетных семей ситуация совершенно другая. Как правило, люди не могут ни с кем договориться встретиться и пообщаться. Жизнь многодетной семьи очень плотная. Друзья обычно сами такие же. Договориться о встрече довольно сложно – это специальная активность. Ты связан по рукам и ногам ритмом большого города, детских активностей, своей работы, и ни времени, ни сил на встречи нет. Остается только прийти, плюхнуться перед экраном – единственная возможная активность.

Собеседник: Есть реальность нашего мира: дети ходят в школы, которые далеко. Они не могут вне школы собраться и поговорить.

Екатерина: Большие дети вполне могут общаться и в школе, и после уроков, находить разные возможности. Но вот закончена школа, и те, с кем ты учился, – один в Америке, другой в Англии, третий в Китае. Сейчас часто жизнь у людей меняется: учеба в другом городе или стране, семья переехала, – и образуется много не московских контактов.

Собеседник: Но все-таки если дети не будут общаться по Сети, они вообще перестанут общаться. По телефону общаться сложно. Двора нет. Поехать куда-то вместе – редко получается.

Екатерина: Но качество общения в Сети у подростков удручающее. Вы читали, что они пишут? Если общение взрослых в Сети может быть содержательным (хотя и это вопрос), то общение подростков – это масса междометий, бессмысленных слов, общение в беседе, где вообще нет беседы, а есть конференц-мышление. Это общение некачественное.

Собеседник: Дело в том, что они переносят этот стиль и в общение в школе, и это большая проблема. Сейчас установлено, что упрощенная манера интернет-общения очень повлияла на лексику и на манеру живого общения и у взрослых, и у детей.

Собеседник: Интернет – это некое техническое окно в мир, которое появилось в наши дни. Оно может быть просто формой бытия, как данность, а может становиться именно зависимостью. Это нужно четко разделить.

Екатерина: Эта грань индивидуальная. Для кого-то час в компьютере – это нормально, а для кого-то уже махровая зависимость.

Собеседник: Это связано с тем, почему человек идет туда и что он там делает. Если он просто пользуется информацией – это одно.

Екатерина: Нужно ли такое количество информации? Вся ли она нам необходима? Мы получаем огромное количество разной, порой ненужной информации, и это своего рода ментальный наркотик.

Собеседник: Если говорить термином Интернета, мы сейчас находимся на форуме и в чате. Между нами нет экрана, нет роутера, но мы сейчас занимаемся именно этим. Мы общаемся по интересам – мы собрались из разных концов Москвы для общения.

Екатерина: Я бы не уподобляла эти встречи интернет-семинарам. Я веду такие семинары, и это очень сложный формат. Мне не хватает хотя бы видеть людей. Степень контакта при встрече абсолютно иная. И важно, чтобы ребенок понимал эту разницу.

Собеседник: Я соглашусь. Я много веду семинаров и живьем, и в Интернете. И, если передо мной сидит пять человек, это совершенно другая динамика и энергетика, чем если передо мной никого нет, я один в комнате, а в Интернете пусть хоть тысяча человек – восприятие совершенно разное. Очень тяжело так что-то рассказывать.

Екатерина: Короткое определение зависимости – некая несвобода или меньшая свобода, чем хотелось бы, от того или иного блага жизни, источника энергии, ресурса. Она может довольно сильно влиять на пространство общения и отношения в семье. Причем она будет влиять, скорее, в сторону ослабления интенсивности отношений. Хотя иногда в консультировании я предлагаю, чтобы супруги, которые конфликтно общаются, попробовали бы обменяться письмами по электронной почте или пообщаться в чате, и это оказывается полезно. Нов целом наличие погруженности в экран делает общение менее интенсивным, и это плохо.

Собеседник: Общение с супругами или с детьми?

Екатерина: На всех уровнях, потому что человека это отвлекает. Может отвлекать и порядок: человек может ослаблять общение, потому что он все время расставляет все на свои места и протирает тряпочкой. Или, например, от общения может отвлекать вязание.

Собеседник: Нужна ли высокая интенсивность общения?

Екатерина: Это вопрос номер один – какая интенсивность общения подходит данной конкретной семье, данной конкретной паре, данной конкретной родительской паре с детьми.

Вопрос номер два: какую конкретную функцию выполняет погружение в компьютер именно в вашей семье? Что это за действие? Каждый раз это что-то разное. Надо понять, что вы делаете, включая компьютер.

Решая вопрос, подпускать ли ребенка к компьютеру, разрешать ли ему регистрацию в социальной сети, давать ли ему смотреть фильмы по Интернету, надо ответить на вопрос: что он делает, когда он это делает, что это для него за действие, какой в нем смысл. Есть смысл, который он себе представляет, а есть другие уровни и смыслы. Ребенок думает, что он посмотрит материал к докладу, а на самом деле варианты могут быть совершенно неожиданными. Взрослый понимает это лучше, а с ребенком надо об этом разговаривать. Обдумывание про себя и беседа с ребенком сами по себе не будут вредными, если только вы делаете это не в припадке ярости или разочарованности.

Михаил: Но как родитель делает это? «Опять ты залез “ВКонтакт”! У тебя же двойка! Будет у тебя пятерка, я тебе разрешу пятнадцать минут посидеть. А теперь вылезай». А как нужно? «Деточка, давай мы с тобой обсудим вопрос интернет-общения…»

Екатерина: Дети экспериментируют и там и сям: и с одеждой, и с поведением, и с Интернетом они тоже будут экспериментировать. И как бы вы ни договорились в нейтральное время, все равно будут нарушения и эксперименты.

Собеседник: Мне все-таки кажется, что не Интернет уводит человека из семьи. Человек уже ушел. Он может уйти к другому человеку, или играть в шахматы на бульваре, или же уйти в Интернет. То есть проблема не в Интернете, а в отношениях внутри семьи.

Екатерина: Но может быть и наоборот: человек чем-то увлекся, решил стать специалистом и ищет нужную информацию в Интернете.

Собеседник: Интернет сродни гомеопатии и вину: в малых дозах может быть полезен. Но как только ты начинаешь перебарщивать, ты сразу начинаешь катиться куда-то не туда.

Собеседник: Что значит «куда-то не туда»?

Собеседник: Если спросить: «Зачем ты включил компьютер», – то честный ответ сразу покажет, зависимость это или нет.

Екатерина: Сначала нужно преодолеть «автоматизм» включения экрана или планшета. Для того чтобы задать этот вопрос и получить внятный ответ, может потребоваться очень много усилий, потому что многие делают это автоматически.

Собеседник: Мы говорим про Интернет, а еще не определили, что это такое. Я провожу 8–9 часов в Интернете, но 90 % этого времени связано с работой. У меня нет даже аккаунта в социальных сетях. Все мои пользователи, все мои коллеги, вся информация, которая мне нужна по работе, находится в Интернете. То есть для меня это не социальные сети, не игры, не библиотека, не кино онлайн, а работа.

Екатерина: Наверное, вы с этим справляетесь отлично. Но в целом это может быть большой опасностью – когда человек работает в Интернете, находясь дома. Он именно работает: он не смотрит кино, он не общается в соцсетях, – но при этом не находится и со своей семьей.

Собеседник: Маленький комментарий. У детей тренировка с 4 до 6. Я могу не возить их на тренировку, а могу уйти с работы, а потом вечером доделать дома то, что не доделал на работе за потерянные два часа.

Екатерина: У вас четко простроена система причинно-следственных связей, и, возможно, от этой структуры не страдает общение взрослых. Надо понимать, что к чему приводит, подходит ли вам то, что у вас есть, или вам хотелось бы чего-то другого. Все-таки человек, который смотрит в экран компьютера, не смотрит на тех, кто рядом с ним. И мы, сидя перед компьютером или держа перед собой экранчик телефона, показываем детям, и не только им, пример отсутствия.

Михаил: Это стиль жизни. Мамочка с планшетиком витает в своих райских кущах – ей дети надоели, она устала, и как тут не зайти на форум, чтобы почувствовать себя человеком, а не машиной. У папы есть разные мотивации: игры, фильмы, общение в социальных сетях, – и без них жизнь скучная и неинтересная. И вот мы видим в результате ситуацию: комната, в ней дети и взрослые, и все сидят со своими экранчиками – это стиль жизни. И как тут сказать, кто залип, кто завис, кто зависим, кто не зависим. Это стиль жизни – все уткнулись и сидят-висят. Возможно, маленькие не так, а старшие с головой – они уже в этом выросли.

Екатерина: Причем эти дети удалили свои аккаунты в социальных сетях, т. е. у них есть способы собственной борьбы, они сами к этому пришли. Но один говорит: «У меня онлайн-олимпиада, и я поэтому сижу», а другой говорит: «У меня ролевая игра в школе онлайн», а третий говорит: «Мы пишем совместный проект».

Михаил: В результате это большое многомерное явление нельзя списать на зависимость или независимость. Это большая-большая реальность, в которой есть то, о чем вы говорите. И действительно, очень важен аспект отношений, когда формат семейной жизни становится интернет-средой. Что происходит, когда муж приходит к любимой жене в постель, а она говорит: «Не мешай, у меня тут что-то в компьютере». Или жена ласково зовет супруга, а он в это время увлечен стрелялками и оторваться не в силах. Как это отразится на отношениях один раз, второй, и что будет дальше, в какие отношения между мужем и женой это все выльется?

Екатерина: Я предлагаю простой тест: попробуйте сутки, если позволит ваша работа, провести без Интернета, по договоренности с вашими близкими. Не в качестве борьбы, а в качестве эксперимента. Вы сразу поймете, насколько сильна эта привычка в вашей жизни. Для подростков это будет интересный эксперимент, потому что они говорят: «Зависимости у меня нет. Когда захочу, сразу могу все выключить». Это слова зависимого человека. Любая зависимость говорит человеку: «Меня у тебя нет». Так алкоголик говорит: «Если я захочу, я брошу. Я и пью мало».

Михаил: Я помню, как мы отдыхали в Крыму еще с родителями. Там была полная дичь – костер, рыба, и все. Когда выходили в цивилизацию, мы бежали в киоск, покупали газеты «Правда», «Известия», «Советский спорт», ложились и прочитывали их от первой страницы до последней. Советские газеты, 70-е годы! Как? Потому что мы неделю не читали. Это зависимость? С ней надо бороться?

Собеседник: Я бы хотел повторить слова Екатерины о том, что каждый раз, когда открываешь компьютер, надо честно признаваться себе, зачем ты это делаешь. Если взрослый осознает это, каждый раз честно скажет себе зачем и сможет как-то организовать свою душу, свои мозги, свою жизнь нужным образом, тогда он четко поймет, есть зависимость или нет. И тогда он четко сможет понять, что он переносит ребенку.

Екатерина: Да, потому что мы транслируем наш образ жизни детям.

Собеседник: Что касается детей. Дети априори этого сделать не могут. Именно взрослый, который это осознал, может правильно контролировать ребенка. Если он не может дать честного ответа, зачем он открывает «Google», он не может правильно организовать работу своего ребенка в Интернете, не может понять ту работу, которую делает ребенок.

Екатерина: Мы не знаем, как будет у наших детей. Очень часто люди, которые растут в очень курящих семьях, потом не берут сигарету в рот. А люди, которые растут в конфликтных семьях, имеют бзик – только бы не было конфликтной среды. Очень может быть, что наши дети, которые видят наши затылки и глаза, устремленные не на них, а в экранчик, выработают обратный ответ, и очень сильный. И возможно, они выработают иммунитет. Нам дети говорят: «Родители, оставьте ваши экраны, мы сегодня с вами не разговаривали», – т. е. они уже понимают, что это отнимает у них родителей. Наши дети готовы отреагировать, откликнуться.

Конечно, образец от противного это не всегда хорошо – не надо все время орать друг на друга, чтобы у ребенка возникло горячее желание не делать так в своей семье. Хотя мы отчасти программируем. Если мы не можем поменять образ жизни, но понимаем его издержки, возможно, надо говорить об этом с детьми. Мама может сказать: «Я бы хотела проводить меньше времени за компьютером, но по роду деятельности мне надо на это потратить какое-то количество минут в день».

Михаил: Но такая активность растет, и, возможно, с каждым днем она все больше будет приходить в эту среду.

Екатерина: Надо и самим, и с детьми читать антиутопии. Недавно прочитала подростковую книгу «Сканеры», автор Роберт Зонтаг. В ней описана антиутопия, близкая к нам: все знания загружены в Интернет, но есть некое общество, которое хочет сделать эти знания недоступными для большинства.

Собеседник: Видел театральную постановку про Сеть, которую сделали подростки. Они все сидят за планшетами, и их всех под тем или иным предлогом эта Сеть утаскивает. В общем-то, подростки осознают, что происходит. Вопрос, насколько они готовы с этим разбираться и бороться.

Екатерина: Вопрос в другом: насколько интересна и насыщенна у них реальная жизнь. Бывает и клиническая форма зависимости. Например, подросток не идет в школу, а сидит в своем телефоне, создает сообщества, общается – у него основная жизнь в телефоне. Или он приходит из школы и, вместо того чтобы делать уроки, восемь часов играет, пока мама не придет с работы. У подростков почти всегда дефицит реального общения. И некоторые могут создать себе хорошую интересную насыщенную структуру, а некоторые не могут. И тогда это роль родителей.

Есть еще момент, связанный с социальным престижем. Когда все с хорошими телефонами, все обмениваются в сетях роликами, все смотрят и обсуждают мультфильмы или сериалы, которые только-только вышли, ребенок может оказаться аутсайдером – телефона нет, сериал не смотрел, в «ВКонтакт» не пускают. В данном случае запретительная тактика может быть не самой хорошей. Возможно, нужно посмотреть с ребенком серию, рассмотреть персонажей, и это будет поле для обсуждения.

Собеседник: Я смотрю вечером «Историю», т. е. те сайты, где был ребенок.

Екатерина; Довольно рискованно отправлять в самостоятельное плавание в Интернет ребенка, который не знает, что такое порнография, что такое незакрывающиеся окна, что такое, когда по нейтральному запросу выскакивает не то, что ты хочешь. Надо устанавливать какой-то родительский контроль.

Собеседник: Если под «Майкрософт» разработано достаточно много систем родительского контроля, то под «Мак» выбор гораздо меньше. И вторая проблема: обе системы не умеют хорошо фильтровать социальные сети. Хуже всего справляются айфоны, айпады, потому что там мало служебных программ и родительский контроль установить гораздо тяжелее.

Екатерина: В целом ребенок должен понимать, что он может столкнуться в Интернете совсем не с тем, что ищет.

Михаил: А если он ищет именно это?

Екатерина: Если он ищет это, надо иметь копированную историю поиска, т. е. родителям нужно более-менее быстро понимать, чем интересуется ребенок, и принимать меры.

Собеседник: И что с этим делать? Я, например, вижу, что он это ищет…

Екатерина: Он ищет про секс, он ищет что-то очень агрессивное, ищет то, что вы считаете для него неполезным. Тогда он должен хорошо понимать (и это должно быть заранее отработано): «Это ты можешь, но это очень вредно. Есть порнография, на этом люди зарабатывают деньги, это очень привлекательно и притягательно для людей разного возраста, но это сильно портит жизнь». Он должен понимать характер опасности.

Михаил: Как он будет это понимать?

Екатерина: Ему заранее родители рассказали.

Собеседник: Но он может с этим не соглашаться.

Екатерина: Это уже его дело.

Михаил: Не очень ясно, что он должен понимать.

Екатерина: Он должен быть предупрежден – так же, как про наркотики, про алкоголь, про близкие отношения.

Михаил: Я согласен с этим, но не очень понимаю, как это можно объяснить.

Собеседник: Я думаю, это надо объяснять в нейтральное время. Возможно, должна выстраиваться логическая система с самого раннего возраста – есть нечто плохое, то, что нельзя, есть какие-то зависимости (кто-то курит, кто-то выпивает), т. е. иерархия и понятие, что хорошо, а что плохо. И к моменту возникновения темы порнографии у ребенка должен быть бэкграунд.

Екатерина: Наступает возраст, когда родительское мнение уходит на задний план.

Собеседник: Ребенок может что-то выбирать сам, но он должен хорошо знать разницу между хорошим и плохим.

Екатерина: Все дети и взрослые очень разные. Есть люди устойчивые к получению зависимости, а есть очень азартные, очень увлекающиеся, и среди детей есть и те, и другие. У мальчиков и девочек есть разные опасности. Пока дети взрослеют и находятся на нашем попечении, стратегии реагирования и поведения должны быть индивидуальными.

Если вы знаете, что у вас в семье есть азартный, очень увлекающийся человек, который никогда не может ни в чем остановиться, то наверняка он окажется в группе потенциального риска. Есть также ребята (чаще мальчики), которые тянутся не столько к Интернету, сколько к технике. Они быстро разберут всю бытовую технику, что-то поломают, чтобы узнать, как работает. А компьютерная техника – это техника с большим набором возможностей. Эти две группы граждан – азартные и тянущиеся к технике – должны быть определенным образом опекаемы. Вторых надо обязательно обучать.

Известны примеры, когда дети в 10 лет уже умели вскрывать пароли, в 15 становились профессиональными хакерами, а потом хорошими программистами и в 18 лет зарабатывали неплохие деньги. Увлечение становилось профессией, призванием, способом жизни. Если вы видите, что у мальчика или девочки технические наклонности и они все равно проникнут к компьютеру, то их нужно как можно раньше обучать, чтобы из пользователя они становились теми, кто умеет что-то делать. И тогда будет меньше интереса к поиску всяких вредных и опасных контентов в Интернете.

Собеседник: Но не все дети этого хотят.

Екатерина: Иногда нужно предложить. Либо он будет сидеть в компьютерном клубе и играть в сетевые игры, либо он будет уже писать простые программы, делать простенькие сайты, т. е. будет «баловаться» с каким-то производительным смыслом. Я знаю несколько примеров, когда это удавалось. Мне кажется, этому можно обучить осознанного подростка.

Собеседник: Осознанный подросток – это какой возраст?

Екатерина: 13–14 лет, хотя, возможно, и не у всех, зависит от типа. Некоторые рассуждают: «Мне не хватит времени на основное дело, и я этим заниматься не буду». А есть люди азартные, которые возьмутся, потому что берутся за все, и не смогут.

Собеседник: Мы рассматриваем это как потерю времени, а для ребенка это счастье.

Екатерина: Запуская ребенка в любое пространство, не только в Интернет, – первый раз отправляя за покупками, на автобусе, давая в руки выжигательный аппарат, – мы сопровождаем это действие объяснением, даем какую-то информацию.

Михаил: Сейчас это происходит помимо родителей – школа, друзья.

Екатерина: Если ваш ребенок завел аккаунт «ВКонтакте», или зарегистрировался на каком-то портале и получает уроки по Интернету, или еще что-нибудь, ему надо дать с собой «дорожную карту». Надо объяснить ребенку, что под видом невзрослых людей регистрируются люди взрослые, которые преследуют конкретные цели. И это только одна из потенциальных опасностей.

Собеседник: Мой не верит. Я говорила ему о том, что неизвестно, кто там сидит за экраном, но он уверен, что там такие же мальчики.

Екатерина: Ваше дело – предоставить информацию в нейтральное время и в доступной форме. И тогда, возможно, если он встретится с этим дядей или кем-то еще, он вспомнит, поймет, что мама о чем-то таком говорила. Возможно, он примет решение раньше, но предохраняющая информация (но не параноидально предохраняющая) должна быть.

Собеседник: Нужно просто спокойно беседовать?

Екатерина: Да, спокойно беседовать: «Знаешь ли ты, что нельзя встречаться ни с кем из незнакомых людей из Сети?» Это про опасности.

А про трату времени – это очень серьезный вопрос, очень зависит от самого ребенка, от того, как жизнь устроена, как родители тратят свое время. Наибольшей опасности подвергаются дети, не читающие активно. Читающий знает другие способы получения информации – не через видеоряд. И ему известен прекрасный способ проводить время – с любимыми книгами.

Многое зависит от того, что ребенок вообще со своим временем умеет делать, как он умеет его распределять, рассчитывать.

Собеседник: Никак. У меня всегда был скучающий ребенок, который никогда не умел себя занять. Он даже маленький ходил и говорил: «Мне скучно».

Екатерина: Может, нужно побольше секций? Мне кажется, дети должны быть заняты – в меру своего темперамента, в меру своих способностей, в меру родительских немощей. Некоторым детям хорошо с самими собой, они не скучают, сидят с книжкой, а не в экране. Но далеко не все такие. К тому же мы своим образом жизни делаем их «подсевшими» на интенсивность впечатлений. И если есть недогруз впечатлений, то они, возможно, будут черпать в экранах то, чего не хватает.

Собеседник: Как мы своим образом жизни делаем их «подсевшими»?

Екатерина: Все время что-то происходит, все время какая-то анимация: то в школу пошли, то на занятия, то поехали куда-нибудь, то кто-нибудь пришел в гости, то у кого-то дома что-то происходит. Темп жизни получается довольно плотный.

Тех, кто не умеет сам себя занять, надо занимать. Важно и просто договариваться провести немного времени без Интернета, и заниматься чем-то вместе долгое время.

Можно обозначить еще одну тему: дети, становясь старше, начинают смотреть кино по Интернету, которое они выбрали и смотрят сами по себе. Это не обязательно плохое кино, хотя и плохое попадается тоже, даже у людей с избирательным подходом. Они смотрят по фильму в день или по полфильма в день (14–15 лет), и это образ жизни. Они получают большой кусок впечатлений, и мы не в курсе, что это за впечатления.

Собеседник: Но можно вместе смотреть.

Екатерина: Это уже индивидуально.

Михаил: Да, у него планшет, он уединился – и все. Ругаемый формат «семья у телевизора» уходит, потому что папа смотрит свой фильм на своем компьютере, мама – на планшете свой, дети – на айфончиках свои фильмы, и в результате, и этот формат общности уже распадается.

Екатерина: Это вопрос семейного законодательства: что у вас разрешено, что запрещено, и с какого возраста, вы считаете, это можно не контролировать совсем. У старших подростков есть желание отделиться, очень не совпадают вкусы, и очень не совпадают временные ниши: кто-то смотрит свое кино с двенадцати до часу ночи, кто-то в другое время. Но это – разъединяющий момент. Если семья – это какая-то совместность, то активность в своих экранах явно разъединяет. Получается, что люди бегали-бегали вне семьи, потом собрались, поели – и каждый ушел в свою реальность. Это типичный образ современной семьи, то, что предлагается как образ жизни. Вопрос, нравится ли вам такая картинка или хочется другой. Если хочется другой, то что вы для этого делаете. Если нравится такая, то просчитываете ли вы последствия.

Собеседник: Как их можно просчитать?

Екатерина: Например, сейчас вы вечера проводите каждый за просмотром своего фильма. Так проходит год, два, три, четыре. Какое у вас поле общих тем с ребенком, когда вся его жизнь проходит без вас: первая половина дня в школе, а дома жизнь индивидуальная, в построенной реальности? Возможно, так жить и неплохо, и, возможно, ваш ребенок скажет: «Все мои одноклассники приходят домой, им включают телевизор, дают айфон и бутылку пепси-колы, и они сидят. Вот это жизнь! А вы, злые родители, меня мучаете». Так сказала наша дочка. А мы ей ответили: «Представляешь, какое нам будет счастье: мы включим тебе все, дадим бутылку гадости и целый день тебя не увидим». И она очень ясно себе представила, что родители таким образом обеспечивают себе полную свободу. Она задумалась, почему мы делаем себе хуже, и с этого потихоньку начался диалог. И вам, возможно, будет предложена детьми подобная ситуация, внешний вброс: например, все сидят «ВКонтакте». И как отреагирует семейный организм на такое предложение?

Михаил: Дети на уроках и в школе сидят «ВКонтакте»…

Екатерина: Одна девица нам сказала: «Не дарите мне айфон. Я знаю, что там будет Интернет, я не удержусь и буду заходить и на уроке. Не надо». Понятно, почему она боится – все сидят, и даже те, кто учатся.

Михаил: Непонятно, зачем еще и вечером все они лезут «ВКонтакт», если они целый день общались друг с другом, да еще и на уроках там сидели? Фактически обсуждать-то особо нечего, но все онлайн, и поэтому надо поставить какой-нибудь смайлик или написать «ОК».

Екатерина: При этом, если у человека появляется настоящий друг или подруга в реальности, или он идет в театральную студию или туристическую секцию, или начинает заниматься интересным проектом, сидение «ВКонтакте» становится неважным. Это имеет такое значение только на пустом месте.

И все-таки, если уж мы детей растили на натуральных продуктах и с ограничением экранного времени, у них будет ощущение, что живое общение лучше фиктивного онлайн-присутствия. Если в семье есть хоть немного положительно окрашенные разговоры с людьми, возможно, это будет повод для ребенка выйти.

Михаил: Очень важно, чтобы дети видели, как родители общаются между собой. И родители должны общаться с детьми. Если дети видят, что родители не просто обменялись впечатлениями, а действительно общаются, то они обязательно это отметят, запомнят, поймут, что это интересно и важно. И это действительно реальность. Это база, на которую можно опереться. Если эта база «мерцающая», это не очень заведено, по разным причинам: люди устают, графики не совпадают, – тогда, конечно, сложнее, потому что опыта перед глазами нет.

Екатерина: Надо ли при наличии увлекающихся граждан и объединенного общения иметь дома вай-фай в свободном доступе? Какое семья принимает решение?

Собеседник: Можно ограничить количество экранов.

Екатерина: Хорошо, если есть ограничение количества экранов. Или можно завести правило: на два часа выключать вай-фай, чтобы было время семейного общения. Или выключать его после определенного часа. В некоторых семьях все планшеты убирают в сейф – например, в больших домах, где ребенок может на каком-нибудь этаже сидеть со своим планшетом.

Сложность в том, что очень часто мы хотим от детей того, что сами соблюдать не можем, хотим от него образа жизни, который сами не ведем.

Михаил: Это опять возвращает нас к самим себе и к нашему собственному отношению к этим вопросам. Нечасто взрослый задумывается, зачем он садится за компьютер, нечасто эта ситуация простроена, нечасто простроено четкое и внимательное отношение человека к такого рода активности. Обычно все происходит автоматически: вошел, воткнул – и все. И эта автоматически беспорядочная жизнь имеет тенденцию упрочиваться.

Екатерина: Возможно, будет полезным устанавливать для себя какие-то рамки. Они могут быть гибкими, меняться с течением времени. В целом это полезно. Понятно, что любое поле деятельности в Интернете бесконечно: можно потратить полчаса, можно полтора, два и т. д. Всегда найдется, что делать, – так же, как и с наведением чистоты; это бесконечный процесс. Но если понять, сколько времени тратится на работу, сколько на просмотр новостей, фильмов, общение, и этой цифры придерживаться, это может оказаться интересной практикой. Вы увидите, насколько сложно следовать своим собственным решениям. Но эта может помочь создать некоторую структуру и для детей: «Посмотри и выйди».

Следует учесть, что, если в семье несколько детей, младшие будут расти в совершенно другой системе разрешений. Уже есть старшие, которым можно достаточно много, и получается, что младшие в возрасте 4–5 лет, когда у старших не было ничего, имеют абсолютно другой уровень приобщенности и, конечно, другой уровень развития технологий. Таким образом, дети уже в 5 лет умеют втыкать флешку в компьютер, находить и открывать нужные файлы. Их развитие очень сильно определено старшими детьми. И надо хорошо понимать, как, когда и что вы будете разрешать младшим, чтобы это не было слишком рано. Старший отбивает себе некоторые права (или мы ему даем их), которыми потом пользуются младшие.

Михаил: Получается, младший видит, как старший брат или сестра себя ведет, и у него эта модель воспроизводится.

Екатерина: У нас полуторагодовалый младенец разносит девайсы: одному планшет, другому айфон. Если человек пошел пить кофе, а экран свой забыл, ребенок как бы говорит: «Как же так? Вот твой атрибут, возьми».

Михаил: У него первое слово было «айпад».

Екатерина: И конечно, альтернатива экранам – плотная семейная среда. Нужно активно развивать традиции в реальности: совместный просмотр кино, совместное чтение вслух, настольные игры, – т. е. какая-то активность здесь, чтобы была альтернатива тому, что там, потому что там очень плотно и интересно.

Собеседник: Пытаемся это развивать, но это достаточно сложно. Например, собираемся смотреть кино вместе. Ставим фильм «Мама», чтобы можно было посмотреть и с младшими, а старшие противятся, говорят, что уже смотрели и им неинтересно. Семейного просмотра уже не получится.

Екатерина: Ориентироваться нужно, мне кажется, на старших, которые с вами будут меньше. Младшие еще останутся, а эти скоро пойдут в самостоятельные информационные поля.

Глава 4
Дети. Подростки. Взрослые?

4.1. Взрослеющие дети
(по материалам семинаров и тренингов Е. и М. Бурмистровых для родителей и всех желающих)

Какая картина, какой образ рождается у вас в сознании, когда вы представляете себе взрослеющего ребенка, подростка?

Собеседник: Нашей старшей девочке 16 лет. С одной стороны, совсем непонятно, что ждет впереди, и это пугает. Чего-то боишься и все время отгоняешь плохие мысли: алкоголь, много мальчиков, которые хотят с девочкой отношений… С другой стороны, возникает и радужная картина: самостоятельная девочка, которая уже самостоятельно решает свои вопросы.

Собеседник: Взрослеющие дети – это какой возраст?

Екатерина: С возрастом сейчас все довольно сложно. Раньше была четкая периодизация. Считалось, что младший подростковый возраст начинается в 11–12 лет для девочек и в 12–13 лет для мальчиков. Это уже с учетом того, что 30–40 лет назад все было на год позже.

Сейчас ситуация очень странная, потому что некоторые девочки уже в 8–9 лет начинают вести себя по-другому. Еще нет ярких признаков созревания, но уже есть первые предвестники – психологические изменения поведения, очень похожие на подростковый кризис. И действительно, физиологическое созревание наступает намного раньше. В 10–11 лет (4–5 класс) большинство из них фактически подростки. Подростковый кризис, так же как кризис 3 лет, сильно помолодел. Кризис 3 лет помолодел на год, осталось название. Раньше этот кризис начинался, когда ребенок начинал говорить «я» и хотел «я сам», а теперь все «я» говорят в 2 года, и все, связанное с этими изменениями, происходит в 2 года, а не в 3. Год— это треть жизни маленького ребенка.

Подростковый кризис фактически помолодел на 2–2,5 года. До конца непонятно, в чем причина. Возможно, это не физиология, а социальные изменения, изменения культурной среды, в которой оказываются взрослеющие дети.

Михаил: Мне кажется, подростковый кризис не только помолодел, но и повзрослел. Он не заканчивается, а плавно переходит в кризис 40 лет.

Екатерина: Да, можно встретить продвинутого менеджера с признаками подросткового кризиса.

Собеседник: Нашему второму мальчику 12 лет. Мы его называем «пубертат» (так на доске написала учительница на родительском собрании). Он постоянно грубит и все время хочет гулять со взрослой компанией мальчиков, которые «поглядывают» на его старшую сестру. У него сильные эмоциональные всплески по отношению к отцу и младшей сестре. И непонятно, что с ним делать. Мальчик хорошо развит, в школе все время говорят, чтобы мы заставляли его не лениться и учиться. Как это сделать?

Екатерина: Подростковый возраст можно назвать двухполосным: то вы видите какое-то неадекватное пугающее существо, с которым довольно сложно общаться, то сквозь него проглядывает вполне взрослый человек со своими взглядами, со своей позицией. Вот сейчас он взрослый, и внезапно опять невменяемый, а иногда может сидеть на ковре и играть в какие-то малышовые игры.

Так же может шатать и родителей, у которых за долгие годы формируется привычка контролировать детей. Мы отвечаем за их питание, одежду, игру. И вдруг оказывается, что мы уже ничего не контролируем. Это очень большие изменения, которые незаметны, поскольку происходят постепенно.

Сложно всем. На родителей могут влиять определенные страхи и опасения, не имеющие отношения к этим детям, а связанные с собственным опытом, опытом друзей, знакомых и родственников, с тем, что читали в книгах. На подростковый возраст многое может проецироваться.

Собеседник: Моему старшему пока 8 лет. Я думала, что подростковый возраст начнется для мальчика лет с 12, но волна некоего хамства, противостояния уже началась. Мы к этому не были готовы. Я опасаюсь за наши отношения. Мне хочется понять, как, с одной стороны, не противостоять этому желанию самостоятельности, а с другой – не потерять контроль над ребенком.

Михаил: Интересно даже не то, чего мы опасаемся или не опасаемся, а ассоциация: что всплывает в голове, когда произносят «подростковый возраст». Это уже говорит о многом.

Собеседник: У меня это пока впереди. Есть надежда, что ребенок будет более самостоятельный, более ответственный, возможно, появится мотивация, потому что сейчас ее уже нет – не хочет учиться, не хочет ничего делать.

Собеседник: У меня четверо детей, старшему 8 лет. Я опасаюсь серьезных вещей: тюрьмы, наркотиков. Папа заранее готовится к тому, что старший сын рано начнет ухаживать за девочками, а бабушка считает, что он обязательно будет курить, главное, чтобы не что-то крепкое.

Екатерина: Бывает, что по какой-то причине про ребенка складывается в голове история. Ее еще нет, она складывается как возможность, а потом начинает влиять на жизнь. Есть русская пословица: «Что выкликаешь, то и откликнется». Подумайте, как ваша придуманная история может влиять на ребенка.

Собеседник: Я думаю, будет влиять в отрицательную сторону.

Екатерина: Если про эту историю говорить, ее можно каким-то образом уплотнять, но неизвестно, надо ли это. Что вы с ней делаете? Гоните?

Собеседник: Я ее не уплотняю. Отношусь к ней спокойно – пока с милицией не пришли, стараюсь о ней не думать.

Дочка еще маленькая, а второй сын немного замедленный в развитии, как муж. Мне кажется, у него подросткового кризиса не было, пока он на мне не женился. Моя свекровь говорит: «Он был золотой мальчик, слушался меня, разговаривал со мной, пока на тебе не женился», – т. е. у него не было кризиса. И у второго мальчика я, например, кризис 3 лет не заметила.

Старший у нас умный, ответственный. Я его особо не контролирую, например, с едой; он много гуляет до темноты в ближайших дворах, иногда я даже точно не знаю с кем. Сейчас его хотят перевести из гимназического класса, потому что плохо пошел английский, и я ему сказала, что, если хочет учиться в гимназическом классе, пусть учит английский, а если нет – пусть переходит, – я не буду за него проживать жизнь.

Екатерина: 8 лет – это еще не подростковый возраст, но уже и не младенческий, т. е. это не полностью контролируемый ребенок. Это младший школьный возраст. Его называют латентным – ребенок уже не дошкольник, но еще не подросток. Считается, что это возраст максимального контакта с родителями, очень большой настроенности на учителя и на родителя своего пола, с которым потом будет происходить «бодание».

У психологов есть термин «предподростковое сближение» – это как раз про особую психологическую тягу к родителю своего пола. Девочки очень хотят быть поближе к мамам, больше общаться с ними, чем до этого; мальчики очень хотят быть ближе к отцам. Чаще девочкам везет с этим больше – мама, так или иначе, ближе. С мальчиками может быть сложнее. Если в этот период реализована возможность общения с родителем, потом на этой «подушке безопасности» можно «проехать» все приключения стадии сепарации, стадии отделения личности ребенка от родительских личностей, его мировоззрения от мировоззрения родителей.

Считается, что кризис 3 лет и подростковый кризис похожи. Кризис 3 лет связан с самостоятельностью, с «я сам», с «не хочу, не буду» – с негативизмом. У ребенка формируется осознание себя как отдельного «я», отдельного от мамы. Подростковый кризис очень похож по структуре: тоже происходит отделение, только гораздо более глобальное. Ребенок отходит от родителей на несколько шагов, на них с этого расстояния смотрит, оценивает, формирует критическую позицию. Он оглядывается по сторонам, очень много наблюдает за ровесниками, смотрит на других родителей, другие семьи. До подросткового кризиса дети это не замечают, они не видят другие семьи, своя семья – для них космос. Теперь они начинают сравнивать и формировать иногда мучительно личную позицию.

Если «подушка безопасности» отсутствует или тоненькая – было мало совместных переживаний, дел, мало близости, – считается, что больше вероятность резкого отрыва и резкого прохождения подросткового возраста. На самом деле это невозможно просчитать. Резко или плавно пойдет подростковый возраст, зависит от огромного количества факторов, не только от «подушки безопасности». Но считается, что если в период предподросткового сближения сближение произошло, то это будет как запасной парашют. Это может смягчить приключения подросткового возраста.

Собеседник: Что вы думаете по поводу того, что, если ребенку дают самостоятельность, то у него это проходит легче?

Екатерина: Вопрос, насколько большую самостоятельность давать. Самостоятельность – это хорошо, но получив ее, ребенок, с одной стороны, не должен покалечиться, а с другой стороны, она не должна его стеснять. Ее бывает и много, и мало, и много самостоятельности порой ничем не лучше, чем мало самостоятельности. Мера индивидуальная.

Собеседник: Меня волнует мой самый старший сын, ему 13. Беспокоят его отношения с другим полом. Я вижу, что и он переживает. Он говорит: «У меня все такое большое стало. Что мне с этим делать? Руки-ноги выросли, ботинки малы…»

Екатерина: Да, человек живет в теле, а тело вдруг меняется – как у Алисы.

Собеседник: Раньше в свободное время он чем-то занимался или много гулял. Сейчас он лежит и говорит: «Что мне сейчас делать? Я не знаю…» – «Может быть, это сделаешь?» – «Это я не хочу…» Это для меня новое. И больше всего меня пугает, что у него начались проблемы с верой. Теперь он считает, что мир появился из точки, что был взрыв, хотя раньше был верующим мальчиком.

Екатерина: Как теория Большого взрыва конкурирует с теорией Создания? По-моему, они очень хорошо сочетаются.

Собеседник: Он в Бога перестал верить, стал все оспаривать. Мыслит совсем по-другому, меня это тревожит.

Екатерина: Отметим как отрицательный момент, что произошли изменения с верой. А что положительного?

Собеседник: Сейчас он стал много философствовать, много разговаривать, хотя раньше был довольно молчаливым. Он высказывает свое мнение, с ним можно общаться, и это очень приятно. Он уверен, что все знает. И конечно, ответственность, самостоятельность.

К плохому я бы отнесла, что он стал взрывной, начал хамить; с ним бывает трудно, не получается так, как раньше.

Екатерина: Если бы мы взяли стикеры разных цветов, например красные для обозначения «хороший» и синие для обозначения «плохой», и обклеили бы ими наших детей, то каких листочков на них оказалось бы больше – «хороших» или «плохих»? И как должен себя чувствовать подросток весь в синих стикерах? Хорошо ему?

Собеседник: Разве может быть по-другому? Мне кажется, все подростки ходят, оклеенные этими листочками.

Екатерина: Но изначально человек растет без стикеров, без ярлыков. Если ребенок обклеен такими листочками в школе, это еще не конец. А вот если он в семье весь в неснимаемых ярлыках, то это отнюдь не смягчает прохождение подросткового кризиса, а усиливает оппозицию родителей и ребенка.

Собеседник: Что делать, если подросток постоянно что-то делает не так? Например, он будет долго мыться, если его не вытащить из ванной. Его надо одергивать? Или направлять?

Екатерина: Что значит «не так»? Не так, как вы? Не так, как вам удобно?

Собеседник: Не так, как удобно всем.

Екатерина: Возможно, ему в душе хорошо. У него формируется не только своя позиция, но и свой стиль жизни, и это бывает неудобно, особенно если душ один, а народу много. Из этого можно сделать проблему, а можно не делать.

Собеседник: Я ловлю себя на том, что постоянно его дергаю.

Екатерина: Если вы его дергаете, значит, вы не проработали схему, вы не договорились в нейтральное время. Он стоит в душе, а вы все время стучите в дверь. Как это влияет на отношения?

Собеседник: Они портятся.

Екатерина: Конечно, это может раздражать. Например, вы видите, как ребенок сливает макароны. Он проявляет самостоятельность и ответственность, но он делает это не так. Вы понимаете, что сейчас все будет в макаронах, они перельются, он может обвариться, т. е. вы видите все его огрехи.

Собеседник: Я просто ухожу в этот момент.

Екатерина: Отличный способ. Человек должен получить свой жизненный опыт. Если вы будете диктовать: «Так. Возьми дуршлаг. Держи. Наливай так», – он не будет с этим согласен, поскольку он подросток. Время прямого обучения прошло.

Еще они, возможно, слушают не ту музыку. А на их странички «ВКонтакте» лучше вообще не заходить. И это все равно ребенок. Он как лебеденок из сказки «Гадкий утенок», который долгое время был безобразный. Лебедята и правда очень некрасивые. Это может касаться не только внешности. Действительно, внутренние качества несколько угловатые, несуразные. Он и нервный, и непостоянный, и плаксивый, и невменяемый. Но надо понимать, что это не конечная стадия, а переходная, возможно, абсолютно мучительная для человека. Главный ключ к тому, чтобы не поссориться окончательно, – это собственные подростковые воспоминания.

Собеседник: А если они плохие?

Екатерина: Очень часто, поскольку они плохие, они запиханы в чемоданы и запакованы. Это – как ящик Пандоры; человек об этом не вспоминает. Самые детские воспоминания забыты и не доступны. Подростковые воспоминания чаще всего человек сам закрыл. А вспоминать, мне кажется, полезно.

Собеседник: Нашему старшему 9 лет. Пока все относительно спокойно, но есть ожидание чего-то ужасного, что мои милые зайки, по-хорошему самостоятельные и ответственные, со своими характерными особенностями, вдруг превратятся в чудовищ, и с этим ничего нельзя будет сделать. Я больше всего боюсь, что произойдет что-то непоправимое. То, что они будут вредными, мы переживем, – это же закончится. Страшно, что в этот период, когда так сильно мотает из крайности в крайность (я помню по себе) можно сделать нечто такое, что сильно осложнит дальнейшую жизнь. И я боюсь, что они будут скрытные (это уже начинается) и я не буду знать все про них и не смогу подстелить соломки. Ко мне никто не будет обращаться за этой соломкой, а, наоборот, будет всячески скрывать те ситуации, когда ее надо подослать. Формируется некий фасад, который будет демонстрироваться родителям, а что-то интересное, что с ними происходит, скрываться. Ничего ужасного пока не происходит, но закладывается какая-то своя жизнь, о которой я в уже недалеком будущем не буду знать. Я боюсь разных крайних проявлений. Был серьезный разговор про подростковые самоубийства, часто ведь ничто этого не предвещает.

Екатерина: Очень много пугающих мыслей. Но в семьях, в которых происходят подростковые самоубийства, есть ряд особенностей, и первая из них – это нарушение контакта.

Собеседник: Со мной в подростковом возрасте чуть не произошел страшный случай. Я была тихая девушка до и тихая девушка после, и никто из окружения ничего не заметил. Поэтому я боюсь, что какая-то идиотская единичная проблема, которую человек сам себе придумывает, может сильно повлиять и к чему-то подтолкнуть.

Екатерина: Тема самоубийства всплывает в сознании очень многих взрослеющих людей. Она по-разному разрабатывается: кто-то пробует, кто-то остается на стадии мысли, – это еще один способ соотнесения себя с конечностью жизни. Мало кто знает, какое множество людей прошло через эти мысли. Это не является клеймом, не повторяется. Но если у вас был определенный опыт, какое-то состояние, какие-то тенденции, которые вы сейчас оцениваете как очень рискованные, которые перешли для вас в разряд пугалок, полезно было бы не слишком рано, лет в 13–15 (зависит от осознанности ребенка) поделиться этим с подростком – в адаптированном варианте, как рассказ из жизни. Дети очень чутки к родительским историям, к семейным историям. И абсолютно точно нужно рассказывать о том, что в семье было, не просто мерещилось, грезилось, представлялось, а что случалось – истории, связанные с алкоголизмом, тюрьмой, наркотиками, другие экстремальные события, которые были в череде поколений. Они должны быть представлены ребенку один раз где-то на подходе к пубертату и потом уже во время прохождения пубертата, чтобы это тоже стало частью его истории с озвученными родительской оценкой и позицией.

Собеседник: Зачем?

Екатерина: А как вы видите связь в семье?

Собеседник: Без таких историй.

Екатерина: Но они есть?

Собеседник: Они есть, но я их не собиралась пересказывать своим детям.

Екатерина: Информация такого рода – это шило, которое выскочит из мешка в самый неподходящий момент. Если не расскажем мы, расскажет кто-то другой, гораздо в худшем варианте и в худший момент. Все скелеты из шкафов нужно вытряхнуть, протереть, повесить бирочку и поставить в план, когда про этот скелет будет рассказано. Мне кажется, истории риска в семье должны быть рассказаны детям до вхождения в жесткий пубертат.

Собеседник: Это не может стать чем-то довлеющим, завораживающим?

Екатерина: Как что-то преодоленное. Не то, что «я про это думаю» или «это было». Обычно дальше есть история преодоления, и она часто очень большая.

Собеседник: А если непреодоление?

Екатерина: Почти всегда есть история преодоления, совладания.

Собеседник: То есть о непреодолении не надо рассказывать?

Екатерина: Возможно, если сам человек не преодолел, с этой историей как-то совладали его близкие – как-то выжили…

Собеседник: Самоубийство – типичный пример непреодоления. Стоит об этом говорить или не стоит?

Екатерина: Зависит от степени близости. Мне кажется, скелеты должны быть вытащены. Можно их до поры до времени не озвучивать, но нужно их проработать, продумать, подготовить некий внутренний текст, чтобы при необходимости вам было что спокойно сказать.

Обязательно должны быть рассказаны истории, связанные с видимыми сбоями в отношениях: кто-то очень сильно гулял, или так и не вышел замуж, или был страшным занудой, – эти истории, менее опасные, но имеют большое значение. Если мы ничего не рассказываем детям, не происходит передача опыта. Ребенок сам строит предположения, собирает информацию о родителях и семейных историях. Биографии родителей, их жизненный опыт всегда вызывают у детей большой интерес.

Собеседник: Мои опасения, ожидания, надежды, скорее, противоположного свойства. Сам я рос в весьма благополучной семье, и подросткового кризиса как такового не было. И, поскольку подростки стараются заявить о себе, стараются противопоставить себя родителям, их образу жизни, а наш образ жизни такой, что дети на улицу одни не выходят, в школу водим за ручку и из школы забираем, в какой-то момент они могут сказать: «Ребята, всем пока! Мы пошли своей дорогой». Не зря это называется кризис, как и в болезни: болеет – кризис – дальше либо умрет, либо выздоровеет. Человек входит в этот период, и куда его вынесет, заранее не угадаешь и соломки не подстелишь, может что-то и непоправимое случиться.

Екатерина: Ваша картинка – надежный контролируемый мир семьи, а внешний мир полон опасностей, как лес для Красной Шапочки.

Собеседник: Возможно, мы сами создаем эти опасности, поскольку дети недостаточно знакомы с внешним миром, и непонятно, когда их знакомить с ним более детально. Конечно, мы где-то бываем, куда-то ездим, но все это мы контролируем. Никакой дворовой жизни, которая была у нас, у них нет. У них гораздо более домашнее воспитание.

А что касается надежд, то я считаю, что, если не случится чего-то непоправимого, дети, пережив сложный период, придут к своей вере, станут взрослыми самостоятельными людьми со своим опытом, со своими взглядами. Хотелось бы в это верить.

Екатерина: У всех родителей взрослеющих детей очень много мыслей и переживаний, очень много рефлексии. Она может относиться в большей степени к отрицательным ожиданиям, или к положительным надеждам, или к своим амбициям – будет что-то, а я не буду знать, что делать, что-то, что покажет, что я плохая мать (плохой отец), и вообще все зря.

Собеседник: Я точно не буду знать, что делать.

Екатерина: Нам следует понимать, как влияет на протекание подросткового периода огромное количество нашей рефлексии. Бывает, что ситуация незначительная, а у нас лупа – и тюрьма уже фактически случилась. Нам мерещатся разные ужасы, которые потом влияют на ребенка. Или, наоборот, грезятся замки – как ребенок поедет в Англию, пойдет в лучший колледж или попадет в один из лучших университетов Америки, а дальше – карьера, рост и все остальное.

А ребенок как в 12 лет встал на скейт, так его ничего и не волнует. И хотя в этом в принципе нет ничего плохого, у вас есть ощущение краха придуманной красивой картинки, над которой вы, может быть, с 3 лет работали, обучая его английскому языку.

У родителей очень много переживаний, в их сознании все перемешано: некий коктейль из надежд, опасений, ужасов, мечтаний. И выскакивает, как в лото, любой шарик. Мне кажется, что детей надо по возможности ограждать от своих страхов за их будущее, потому что это имеет отношение не к ним, а к миру родителей, к их опыту, к их «тараканам». Хотя бывают материнские и отцовские прозрения.

Михаил: Это имеет отношение к образу подростка, который формируется в социуме в целом, из своего опыта проживаний и из наблюдений вокруг. Это картинка не случайная, не просто высосанная из пальца.

Екатерина: Из чего в нашей голове складывается образ подростка?

Собеседник: Из собственного опыта, из фильмов, из газет.

Екатерина: Какой процент собственного опыта?

Собеседник: От 20 до 70 %.

Екатерина: То, что формируется в социуме?

Собеседник: 70 %.

Екатерина: А что формирует социум?

Собеседник: Когда с ребенком возникают какие-то проблемы, в социуме говорят: «Это переходный возраст». И для меня это как раз и есть формирование определенной картинки.

Екатерина: Абсолютно разные явления подводятся под определение «пубертат», объясняя и оправдывая им все непонятное. А образ подростка?

Собеседник: Из фильмов.

Екатерина: Кто-нибудь смотрел современное кино или сериалы про подростков? Кто-нибудь проводил специальное исследование? Мне кажется, когда возраст детей подходит к 11–12 годам, полезно посмотреть топ-пять подростковых фильмов, которые выбирают сами подростки. Нужно посмотреть то, что смотрят дети.

Влияют ли на родителей истории близких знакомых, друзей?

Собеседник: Да, конечно.

Екатерина: Мне кажется, должен быть фильтр между плохим и хорошим. Когда вам лезут в голову «пугалки» про дракончиков вместо зайчиков, нужно не принимать их, не давать им ходу. Конечно, для это потребуются многократные упражнения.

Если вы видите подростков на улице, что вы думаете?

Собеседник: Они идут без шприцов, это хорошо.

Собеседник: Да, валяющиеся вокруг шприцы очень влияют. И бутылки.

Екатерина: Очень часто происходит прописывание негативного. Некоторые дети отбрыкиваются: «Мама, ты что, мне не доверяешь? Это не про меня!» – оскорбляются. Если родители не отказываются от своих опасений, они могут пойти и назло, давясь, это пиво выпить.

Пугалок очень много, и мы многого боимся. Наши страхи гораздо больше тех знаний, что есть у ребенка, и он не понимает, почему мы такие нервные. В принципе это и хорошо, потому что, если бы он знал, какие монстры в сознании родителей живут по поводу подросткового возраста, он бы сильно удивился!

4.2. О близких отношениях
(по материалам семинаров и тренингов Е. Бурмистровой для родителей и всех желающих)

Екатерина: Как вы разговариваете с детьми на тему отношений полов?

Собеседник: Дети подросли, 10-летний спрашивает, с четырнадцатилетним еще не разговаривали.

Собеседник: Не больная тема. Старшая знает, 11-летний не спрашивает. Но мне интересно.

Собеседник: Все дети интересуются. Только младший молчит. Папа эту тему обходит. Старшая пользуется популярностью у мальчиков.

Собеседник: Почему дети об этом не спрашивают?

Екатерина: Если в 4–6 лет дети спрашивают, как найти жену, то потом они спрашивают меньше, чем мы ожидаем и боимся. Ответ довольно простой. Сначала они о многом догадываются, т. е. что папа и мама являются причиной их появления на свет, это они знают хорошо, позднее они начинают догадываться о природе связи, которая является непосредственной причиной их появления. А дальше между родителями и детьми возникает напряжение. Проще спрашивать не у своих родителей, проще говорить не своим детям, потому что близость родства мешает разговаривать об этом. Есть ощущение запретной, табуированной темы, и наиболее запретной именно с родителями. И это неплохо, это не нужно преодолевать. Наоборот, это предохраняет семью от слишком большой неполезной откровенности. Территория молчания может быть полезной. Это не значит, что нельзя ничего никогда говорить своим детям. Отсутствие вопросов и молчание должны быть встречены со вниманием. У каждого из родителей может быть собственный опыт неспрашивания или спрашивания, и его полезно оживить.

Собеседник: У меня дети не спрашивают. Вспоминаю свое детство: мне мама никогда ничего не говорила, и это было неправильно – я наделала много ошибок. Как донести, чтобы услышали.

Собеседник: Мальчики иногда спрашивают, но папа отмахивается, хотя я считаю, что если вопрос в лоб, то от него уходить нельзя. Хотя понятно, что они все уже знают, что им все уже рассказали… откуда берутся дети. Они знают технологию и считают, что уже знают все.

Екатерина: Наше задача – донести до понимания детей тем или иным образом, что физиология полового акта – это далеко не все про «эти» отношения. Ребенок говорит: «Я знаю всё», – а знает он дворовую версию интимной близости, и неизвестно, сколько в этой версии правды, а сколько мифов. Надо сначала обозначить, что «это» и что «всё» про «это» нужно знать. Считается, что если дети знают название половых органов и способ физиологического зачатия или полового акта, то это уже «всё». Это одна из коренных ошибок.

Собеседник: Мне кажется, пока их только это и интересует.

Екатерина: Что ребенка интересует – это отдельный загадочный вопрос. В каждом возрасте, спрашивая об одном и том же, они спрашивают о разном. Если ребенок спрашивает в 4–5 лет: «Мама, откуда я взялся?»– последнее, что он хочет от вас услышать, – это физиология полового акта. Если вы ему начнете рассказывать об этом, вы не ответите на его вопрос. Грубо говоря, он спрашивает, где он был, когда его не было. Это философский вопрос, а не физиологический. Взрослый часто думает, что настал момент, когда он должен все рассказать об «этом», пугает ребенка и не отвечает на вопрос.

Собеседник: Хотел бы услышать вашу версию того, надо или не надо об этом рассказывать, и когда надо.

Екатерина: Информацией нужно делиться, пока ваши слова пользуются большим авторитетом. Нет гарантии, что человек останется с вами на связи до 13–15 лет. Сейчас дети очень быстро взрослеют. Кризис 3 лет помолодел и стал кризисом 2 лет. Сильно снизились границы подросткового возраста. В наши дни это начиналось в 12–13 лет, сейчас – в 10–11 лет, у девочек может проявляться в 9-10 лет. Врачи наблюдают более раннее (в среднем на год) начало мальчишеского созревания и более раннее наступление месячных у девочек (сейчас средний возраст —12 лет). Возможно это связано с продуктами питания, с условиями жизни мегаполиса, с общим ускорением темпов жизни. Часто мы ждем этого созревания в 12 или в 13 лет, а оно наступает в 10 со всей подростковой атрибутикой, хотя и не у всех. Размышляя о том, когда пора разговаривать на эту тему, следует учитывать темпы созревания ребенка. Если ребенок быстрый, опережающий, то и подростковый возраст, и все связанные с ним явления можно ждать раньше, а разговоры на эту тему нужно вести отчасти до подросткового возраста.

Получается вилка. С одной стороны, пока подростковый возраст не начался, – не созрела почва для восприятия слов. С другой стороны, пока подростковый возраст не начался, – слова родителей воспринимаются без критических фильтров. Учитывая эти два момента, следует понять, какое количество информации, сведений, ваших мнений возможно дать конкретно этому ребенку. В одной и той же семье могут быть дети с разной скоростью созревания и разным уровнем чувствительности. Чувствительным, нежным детям надо говорить все с осторожностью, более дозировано и наблюдать за их реакцией. Более активному и менее чувствительному ребенку можно выкладывать информацию большими объемами и с другой скоростью.

Необязательно нужно дожидаться вопросов, если у вас есть, чем поделиться о близких отношениях, – я имею в виду, конечно, не физиологию полового акта, потому что про «это» дети, как правило, знают раньше, чем родители предполагают, хотя иногда и здесь возникает загвоздка: версия, которую они получили, может быть далека от истины и часто пугает детей-дошкольников.

Кто-нибудь может поделиться мифологической версией зачатия, которая была в детстве?

Собеседник: Я не помню, какая картина была у меня в голове, но я помню спор. Мы с бабушкой ехали с отдыха, и в поезде я поспорила с мальчиком. Он говорил, что дети появляются из живота, а я говорила, что из попы, я была абсолютно уверена, что близка к истине. Мы спросили у бабушки и у его родителей, и они, естественно, сказали, что из животика. Я была страшно оскорблена и разочарована.

Собеседник: Не помню подробностей, помню, что рассказали подружки в третьем-четвертом классе, думаю, их версия была близка к истине, но была подана таким образом, что у меня возникло неприятное ощущение. Я несколько лет жила с этим ощущением, постепенно поступала дополнительная информация, с которой я как-то смирилась, мол, наверное, все-таки это так.

Екатерина: Мы сейчас все – взрослые родители. Попытайтесь вернуться в тот момент, когда вы впервые услышали что-то про близкие отношения— это ведь была страшная тайна про мир взрослых, которую разоблачили. Получается, что они что-то тщательно от нас скрывали, а мы это шпионским, не всегда легальным образом добыли….

Собеседник: Я задала маме этот вопрос в Крыму, когда все цвело, и она мне очень аккуратно объяснила, что это когда любовь и все такое. Я поняла, что все это происходит инвазивно, и сказала: «Я этим никогда заниматься не буду». Она не стала меня переубеждать. Хотя все было очень аккуратно подано, были слова про отношения – это был какой-то ужас.

Екатерина: То, что детям до определенного, достаточно большого, возраста – не 6, а, скорее, 11–13 лет, – рассказ о физиологической стороне «дела» кажется гадостью, тем, чем приличные люди заниматься не будут, тем более их родители, – это своего рода естественная преграда и естественное предохранение. Ощущение, что «это» гадость, что это что-то не то, ребенка до определенного возраста защищает от вхождения в эту сферу, от интереса к этой сфере. Он услышит первую версию (не важно, будет она далека от истины или нет), и для себя сделает вывод, что это «гадость», и он действительно этим никогда не будет заниматься. Похожий вывод делают многие. Но некоторые девочки, получив первую версию, сразу хотят завести ребеночка, даже пытаются что-то в этой области предпринять – я не имею в виду попытки вступления в реальный сексуальный контакт. Поскольку обычно это версия мифологическая, сразу включается мифологическое желание – завести маленького ребеночка в животике. Это дошкольники, младшие школьники.

Собеседник: Я уже знал, как выглядят органы, и вдруг мне пришла мысль, что их можно совместить. Я спросил у кого-то на улице, а что будет, если их совместить, и мне сказали: «Дети будут». Тогда я был шокирован.

Екатерина: У нас у каждого в загашнике лежит воспоминание о знакомстве с этим, и полезно оживить его, прежде чем начать разговор с ребенком. Надо учитывать и то, что мы все – горожане, росли в городе. У людей деревенских с этим проще, потому что они наблюдают коров, кошек, собак, кур, – разных животных за продолжением рода, и для них это что-то похожее. В этом есть и минусы, и плюсы.

Собеседник: Среди всех моих непродолжительных общений с мамой это – одно из ярких. Мама взяла специальный журнал, очень переживала, была очень напряжена и разговаривала с таким раздражением, как будто я ее спросила, а не она сама решила со мной поговорить. Когда она мне все показала на пальцах и схемах, я сказала: «Ага. А можно я пойду поиграю?» – и все с облегчением вздохнули. Потом еще наслаивалась информация, но этот разговор был преждевременным.

Екатерина: Сколько вам было лет?

Собеседник: Это был второй класс, 7–8 лет. Довольно яркое впечатление.

Екатерина: Самым ярким, наверное, было напряжение мамы, т. е. эмоциональное состояние взрослого, который собрался рассказать что-то фантастическое. Сейчас, когда издано множество иллюстрированных энциклопедий, видеопособий, когда эти предметы пытались вводить в школьную программу, а в некоторых странах, как в Германии, они преподаются всерьез, родители могут чуть ли не с рождения готовиться к миссии рассказа о том, как же «это все» происходит. И опять же под «этим всем» понимается, скорее, физиология. Мне кажется, очень важно рассказать ребенку, что физиология— не главное, что человек отличается от собачек и кошечек, коров, что у человека физический акт является приложением к особым отношениям. Про любовь и про влюбленность дети знают очень рано – некоторые влюбляются уже в 3 года, другие в 6 лет или в 10–14. Но в целом первая влюбленность возникает еще до школы.

Что такое влюбленность, ребенок знает если не по собственному опыту, то по сказкам, по фильмам, – это то, к чему они очень внимательны. Про любовь и влюбленность, а не про физиологию близких отношений, вопросы появляются очень рано. «Как же я найду свою жену?» – стандартный вопрос для 4–5 лет, это возраст формирования жизненных сценариев. Ребенок понимает, что с женитьбой связаны какие-то особые чувства, с которыми он уже может быть знаком. Следует начинать с разговоров про любовь, а не про физиологию, объяснять, что, когда люди женятся, избранник отличается от всех других, потому что ты испытываешь к нему определенные чувства.

Иногда дети, особенно мальчики, эти разговоры прекращают. Лучше изначально рассказывать ребенку своего пола, но уже к подростковому возрасту очень важен комментарий родителя противоположного пола. Если семья полная и есть возможность получить мнение людей разного пола, – это очень большой ресурс для ребенка, потому что папа и мама скажут ему по-разному. В этой разности для ребенка много информации, хотя вначале именно с физиологией проще знакомить родителю своего пола.

Многим родителям мешает мысль, что должна быть какая-то дидактическая беседа, т. е. нужно обложиться энциклопедиями и справочниками, наглядным материалом и об «этом» концентрированно говорить. На самом деле, огромная часть информации доходит до ребенка косвенным путем из разговоров о каком-то жизненном сюжете, о фильме, книге, истории, когда вы с ребенком вместе что-то читаете или смотрите. Когда вы сообщаете информацию глаза в глаза, возникает очень большое напряжение. Если мы вспомним свой опыт, то большую часть информации мы получали именно из оговорок взрослых, из того, что мы подслушали, из того, что мы додумали – не всегда правильно, из того, что мы ухватили из каких-то комментариев – не из текста, может быть, из подтекста.

Собеседник: Мне кажется, сейчас это детей меньше интересует. Кроме того, информации много в Интернете и везде.

Екатерина: Мы говорим именно о разговорах взрослых, когда приходят взрослые гости и общаются, а ребенок под столом что-то на ус мотает. Сейчас люди в семье стали меньше общаться. Сыграл свою роль ненормированный рабочий день, на кухне никто не сидит – все сидят в Интернете, каждый в своем. Дружеского общения стало меньше, вообще родственные связи ослабели…

Разговоров взрослых стало намного меньше, чем 15–20 лет назад. Это культурно-историческая ситуация, ее довольно сложно изменить. Но, тем не менее, разговоры взрослых – это существенный источник информации.

Собеседник: Как правильно об этом разговаривать? Осталось ощущение с детства, когда мама решила поговорить о сексе, было стыдно и неприятно. Как сделать, чтобы у ребенка не было такого «защитного» ощущения?

Екатерина: У нас есть надежный источник опыта – наш собственный опыт. Он очень часто заблокирован, мы не имеем доступа к этим воспоминаниям, к воспоминаниям того, когда был первый опыт, сильные переживания, уже не вопросы к родителям, а выход в собственную жизнь, первые выборы. А полезно было бы к этим переживаниям прикоснуться, если для вас это не очень опасно (бывает, что для кого-то это очень болезненно). Так же важен опыт людей, с которыми вы близко сталкивались в жизни, – это более надежный источник знаний, чем рекомендации и книги. Если вы серьезно размышляете, как с ребенком разговаривать на такую тему, самое надежное – это не подслушивать информацию чужой тети, а обратиться к собственному опыту, тогдашним выводам. У кого-то может быть дневник, у кого-то могут быть подруги или друзья, с которыми вы вместе проходили эти стадии. Иногда очень интересно сейчас, с точки зрения взрослого, поговорить с родителями, если они живы, спросить, какими родители видели вас в том состоянии. Этот вопрос требует мультифоку сного подхода, не только знаний внешних из книг и лекций, а возвращение с новой ступени развития к своему прежнему опыту. Это главное, чем мы можем поделиться. Нам очень полезно поделиться с ребенком своими выводами об этой стороне жизни, адаптированными к его возрасту и состоянию. Возможно, в 8 лет говорить еще не о чем, но к 14–16 основные слова должны быть сказаны. Иначе – зачем мы этот опыт приобретали ценой проб и ошибок? Этим надо делиться, а про физиологию полового акта дети узнают. Мы можем что-то прокомментировать, если спросят. А вопросы, сложно формулируемые и выражаемые, но имеющие отношение к этой стороне дела, должны быть сформулированы и выражены. Выводы у всех разные. У кого-то более простые, и о них можно рассказать, чьи-то выводы более сложные. Наш опыт очень разный. Ребенок чутко чувствует фальшь, и мы не можем рассказать что-то, во что мы не верим или что мы в своей жизни не воплощаем. Дети очень чувствуют вранье, особенно в этих вопросах, и сразу поймают.

Собеседник: Когда сыну было 9 лет, он сказал, что все влюблены в одну девочку и даже кто-то занимается сексом – целуется. Я хотела связать «секс» с половым актом, нашла книжки, но он их тогда отложил. Теперь ему 15, он уже черпает информацию в Интернете и столкнулся в игре с ситуацией, когда нужно было выбирать партнера – девочку или мальчика….

Екатерина: Это хороший повод поговорить про однополые браки, это жизненная ситуация, и мнение мамы будет услышано.

Собеседник: Мои дети давно задают вопросы, о том, как они появились. Пока они были маленькими, мы придумывали разные версии – про таблетки, еще про что-то. Сейчас нужно отвечать уже серьезно, и мы стали задумываться, как правильно объяснить, чтобы у ребенка было спокойное, здоровое к этому отношение. У меня зерно недоверия к родителям появилось именно тогда, когда я поняла, что они «этим» занимаются….

Екатерина: Если ребенка активно разубеждать и говорить, что это не грязь, не что-то плохое, то это может привести к серьезному смещению. Можно сказать: «Всем детям твоего возраста кажется, что это гадость. Когда тебе будет 15, мы поговорим с тобой об этом по-другому». Гадливость проходит, уступая место интересу, а потом возникают эмоции – это следующая стадия. Можно рассмотреть отторжение как нормальную стадию, которую не надо перебарывать.

Когда в России в 90-е годы пытались ввести программу секспросвета, детям в начальной школе объясняли про безопасный секс. В результате снимались естественные барьеры. В Америке попробовали вводить эти программы и от них отказались, так как увидели, что они приводят к резкому снижению возраста вступления в половую жизнь. Там, где был естественный барьер стыдливости, учителя на уроках и видеопродукция его сняли, и дети пошли туда, куда они сами бы не пошли: взрослые их к этому подтолкнули. Произошло снятие табу: одни дети стали открыто муссировать эту тему, а другие получили сильную психологическую травму.

Возраст вступления в половую жизнь снизился, уровень информированности у детей повысился – и количество сексуальных проблем также повысилось. Взрослые хотели, чтобы было меньше сексуальных проблем, чтобы дети были более осмысленными к началу половой жизни – и достигли противоположных результатов.

Большое количество информации и растабуирование темы – с муляжами на уроках, раздачей презервативов и противозачаточных средств – привели к обратному эффекту: и возраст снизился, и количество проблем возросло. Эта сфера перестала быть естественно охраняема брезгливостью; она осветилась лучом сознания, понимания раньше, чем положено; она перестала быть естественной, – и возникла масса проблем. По некоторым исследованиям, увеличение числа однополых браков, разного рода сексуальных альтернативных выборов связано с тем, что запретный плод перестал быть запретным. Ситуация пошла дальше: ищут что-то другое, это уже не остро.

Мы в России находимся в лучшей ситуации. Задача не в том, чтобы ребенку рассказывать раньше о физиологии и снимать естественное табу, а чтобы подольше оставить эту сферу такой, какой она была. Уровень информированности, уровень видеоинформации, уровень растабуированности напрямую связаны с количеством сексуальных проблем. И об этом нужно рассказать ребенку. Полезной будет книга «Сексуальные, но еще не взрослые», авторы Диана Левин и Джейн Килборн. Основная мысль книги: то, что тебе пытаются активно навязать, делает тебя не счастливее, а несчастнее. А образцы взрослости навязывают с раннего детства – даже одежда для детей 3 лет уже сексуализи-рована. Дети к 6–7 классу думают, что они уже выросли. Эту мысль нужно донести до ребенка.

Собеседник: Как помочь ребенку, если у него есть природная стыдливость, но все его школьное окружение поддерживает агрессивную позицию? Наблюдаю, что у детей, которые рано взрослеют, в семье отсутствует табу на эти темы: есть книги определенного содержания, кассеты стоят на виду. И их родители удивляются, почему у них дети такие «ранние». Моего ребенка активно обрабатывают, пытаются с кем-то сосватать. Ребенок активно сопротивляется. Я боюсь, как бы его не затюкали.

Екатерина: Хорошо, если он сопротивляется, эту сопротивляемость надо легализовать и дома поддерживать. Вспомните свой 8 – 10 класс. В классе, наверняка, некоторые мальчики уже были мачо, взросленькие, а были такие, на которых никто не смотрел, внимания не обращал, – с нынешней позиции, более поздно созревающие. Если проследить судьбу тех и других, часто оказывается, что «тормоза», которые поздно созревали, во взрослой жизни оказались интересными, состоявшимися людьми, хорошими мужьями с крепкими семьями, хотя на них глаз никто не мог положить. А у тех, кто казались более яркими, наверняка, в жизни были сложные периоды. У девочек иначе, а у мальчиков это очень заметно. Если ваш ребенок относится к разряду популярных – это один набор высказываний. Если он относится к разряду непопулярных, поздних, – то должна быть другая стратегия. В семье могут быть дети разных типов, даже если они близки по возрасту созревания.

Собеседник: Раньше были ранние дети, но их было видно – это были единицы.

Екатерина: Сейчас единицы – поздно созревающие. «Ты в шестом классе и ни с кем не встречаешься?» Что они понимают под этим? Система ценностей навязывается, образцы взрослости навязываются, и к 6–7 классу они думают, что уже выросли. Возникает ощущение выхолощенной взрослости, что взрослости нет, и они пробуют вещи, к которым еще не готовы. В семье важно убедить ребенка, что всему свое время.

Ты можешь взять сейчас острый соус, но ты его выплюнешь. Ты можешь это пробовать, но это не для 13-летних.

До ребенка важно донести мысль, что хотя тебе это и предлагают, эти отношения для взрослых, их вкус могут почувствовать взрослые люди. И нужно обозначить возраст. Физиологи и сексологи считают, что с девочками несколько проще, потому что девчачья сексуальность созревает позже. Например, девочке фактически невозможно получить удовольствие от полового акта в 14 лет. Физиологически ничто не созрело для получению физиологического удовольствия. Огромное количество неврозов от слишком раннего физиологического старта. Эту информацию нужно донести до ребенка рано, например, в виде статей, вырезок, доступных в медицинских журналах. Вместо этого ребенок получает информацию другого плана: девочка читает журнал «Cool girls», мальчик смотрит «Playboy», в которых написано, как соблазнять, а не как дружить.

Собеседник: А если не читает?

Екатерина: И слава Богу! Иногда дети делают себе жесткую информационную блокаду. Они это видят – и откладывают. И это здоровая реакция.

Собеседник: Я принесла первую информацию еще из детского сада, причем в совершенно нецензурных выражениях. Я пришла и спросила об этом у мамы, и она стала объяснять, что это прекрасные отношения, пыталась рассказать что-то про любовь. Но у меня было ощущение, что мама говорит все не то и ничего не понимает.

Екатерина: Это вообще основная мысль про родителей.

Собеседник: При этом у нас были хорошие отношения, мы друг друга понимали. Но тут она мне такую ерунду рассказывала! По-моему, больше у нас не возникало разговоров, и я для себя отметила, что она не ответила на мой вопрос. Получилось – ответила, но не на заданный вопрос.

Екатерина: Да, нужно отвечать на заданный вопрос. Если вас спрашивают: «Откуда берутся дети?» – сколько вариантов ответа вы можете предоставить ребенку в зависимости от возраста? Если вы не понимаете, о чем он спрашивает, то можно уточнить. Не ответить вопросом на вопрос и закончить, а спросить, что ребенок хочет узнать

Собеседник: Если он спрашивает: «Для того чтобы появились дети, сексом нужно заниматься?»

Екатерина: Я бы спросила: «А что такое – заниматься сексом? Как ты это понимаешь?» Версии могут быть разные и абсолютно мифические: голая женщина, мужчина на женщину писает, голые мужчина и женщина лежат в кровати… И дети думают, что именно это – заниматься сексом. Нужно уточнить, что он имеет в виду. Если вас спрашивают, надо ли заниматься сексом, чтобы появились дети, говорите, что еще нужно быть женатыми (если вы в браке состоите).

Собеседник: А если нет?

Екатерина: По крайней мере, хорошо бы. Все зависит от опыта семьи. Полная семья, с двумя родителями, с детьми, которые родились в этом браке, – простая ситуация. Если неполные семьи, повторные браки, дети от разных браков, искусственное оплодотворение, – варианты будут другие. Но можно сначала оговорить предпочтительный вариант. Подчеркнуть, что нужен не только секс, люди должны любить друг друга, быть в долговременных отношениях, пообещать что-то друг другу.

Собеседник: Мне кажется, это похоже на то, что «у мамы я спросил одно, она мне начала рассказывать про что-то другое и ушла в сторону». Он же спрашивает конкретно: «Мне рассказали, что это так и так, ответь – правда ли это».

Собеседник: Мне кажется, нужно честно отвечать: «Надо заниматься сексом?» – «Да, надо».

Екатерина: Поэтому и нужно уточнять вопрос. Если вопрос поставлен конкретно, можно на него ответить, а потом сказать: «Можно я скажу, что я об этом думаю?»

Собеседник: Нужно ли 6-летнему объяснять то, что ему уже «объяснил» 12-летний?

Екатерина: Часто дети думают про эти отношения, хуже, опаснее, неприятнее, чем то, что есть на самом деле.

Собеседник: У нас в семье был случай. Мы отдыхали с другой многодетной семьей, где была девочка постарше. Моя дочь как-то долго с ней разговаривала, а потом спросила меня: «Мама, а правда, чтобы получились дети, надо заниматься сексом?» И я сказала: «Да». – «И вы с папой четыре раза?!»

Екатерина: Мне кажется, нужно узнать, что именно рассказали, ведь говорят по-разному, и объяснить, что это.

Собеседник: Я вообще не представляю, как это можно обсуждать…

Екатерина: Тогда вы подтверждаете непонятно что, потому что под занятиями сексом может быть понято все, что угодно.

Собеседник: Если бы я с родителями эту тему обсуждала, я бы провалилась на месте.

Екатерина: Да, с родителями сложно. Для этого есть родственники, друзья, крестные.

Собеседник: Сейчас есть хорошие книжки…

Екатерина: Нельзя это полностью передоверить книгам. Это должен быть человек, который совпадает с вами по взглядам. Эта информация передается на уровне своего поколения, «просвещение на уровне двора». Но должна быть поправка от взрослых. Иногда родители не могут это сделать сами, но почти всегда есть близкий взрослый, которому это можно доверить, договориться – ты моему рассказываешь, а я твоему.

Собеседник: У моей дочки подружка старше на 10 месяцев. Однажды она пришла к нам, а у нее на шее огромный засос, прикрытый шарфиком, но она его все время демонстрировала. Видимо, хотела, чтобы я с ней об этом поговорила, и мне пришлось провести с ними долгие беседы. Девочка сказала, что она ходила в гости к мальчику. И я объясняла, что нельзя ходить в гости к мальчикам, когда нет родителей. А потом позвонила ее маме…

Екатерина: Что же вы сказали?

Собеседник: Спросила, знает ли она, что у ее дочки на шее. Она ответила, что нет, потому что дочка шею закрывает. И я ей посоветовала посмотреть и сказала, что она была в гостях у мальчика. Мама мне ответила, что ни у какого мальчика она не была. Тогда я своей дочке на всякий случай рассказала, что бывают отношения и с девочками.

Собеседник: В детстве мы были на даче со старшей двоюродной сестрой, и она меня всячески просвещала. Мне было лет 10, ей 12. В том числе она говорила про засосы, и мы с ней пробовали друг на друге, это был чистый эксперимент. Но бабушка увидела следы на руках. Ни говоря ни слова, она стянула мокрую простынь, и отстегала нас ею с криками: «Проститутки!» К счастью, моя мама умела со мной нормально разговаривать обо всем, и у меня не осталась травмы. Мама сняла все напряжение, но если бы она этого не сделала, я не знаю, как вообще сложилась бы моя жизнь дальше. Бабушке это было недоступно.

Екатерина: Со взрослым случилось то, от чего никто не застрахован. Часто взрослые теряют контроль над собой, сталкиваясь с какими-то экспериментами, например игрой в «доктора», когда изучают половые органы, или с высказываниями типа: «Маша с Ромой занимаются сексом». Может быть абсолютно неконтролируемая реакция, не объясняющая, а сразу карающая. Если нет объяснений, слов, ребенка это может либо закрыть, либо травмировать. Если вы понимаете, что вы столкнулись с чем-то, вызвавшим у вас неконтролируемую реакцию, состояние аффекта, то в этот момент говорить с ребенком про это нельзя. Стоит взять паузу и, возможно, вернуться к разговору позднее.

Я не могу вам подсказать, что и как вам говорить, потому что у каждого своя история – у каждого будет свой разговор, причем с каждым ребенком. Можно обозначить, что не следует делать – лучше не разговаривать с ребенком в состоянии аффекта, когда вы получили непроверенную информацию, – его очень просто отпугнуть.

Жизнь нам подбрасывает для обсуждения разные ситуации: например, десятиклассник сделал беременной одноклассницу, и это произошло в кругу знакомых, или кто-то развелся. Средний ребенок оказывается в курсе очень многих историй из жизни. Их можно и нужно комментировать, иначе ребенок сделает неверные выводы сам или воспользуется чужими выводами. Либо он узнает, как к этому нужно относиться, из журналов или от ровесников, либо он услышит еще и ваше мнение. Чье мнение вы хотите, чтобы было для него путеводным? Подростки вообще от всего отказываются, и если вы будете преподносить свою позицию как то, что нужно непременно воплощать в жизнь, то, скорее всего, подросток от него отгородится. Можно сказать: «Это не то, что ты должен или не должен делать на подростковом уровне, это – моя позиция, я так думаю. И я могу рассказать историю, почему я так думаю» (возможно, вы можете такую историю рассказать). Ситуации, с которыми вы сталкиваетесь: одинокая мама с ребенком, кто-то, бросивший уже третью семью, – можно комментировать и обсуждать. И еще надо учитывать, что часто ни мы, ни ребенок не готовы обсуждать что-то прямо сейчас – и состояние не то, и вопросы не созрели. Важно оставлять дверь открытой: «Если ты захочешь об этом со мной поговорить, что-то спросить, спрашивай, я постараюсь ответить. Если у меня не будет времени прямо сейчас, мы поговорим об этом позже». Так вы разрешаете вопросы. Но для того, чтобы разговор стал возможен, состоялся, вы не должны отпугнуть ребенка своим состоянием аффекта или слишком жестким информированием.

Итак: разговаривать с ребенком нужно не про технологию, а про отношения. Ребенок может этого не понять сразу и даже возмутиться. Но до него следует донести, что без человеческих отношений, без любви и влюбленности, возможно, брака (это зависит от взглядов вашей семьи) близкие отношения будут чистой физиологией, как у животных. Каждый найдет свои слова и объяснения.

Обязательно подумайте, что по этому вопросу вы считаете «золотом» – ваши выводы, к которым вы, возможно, всю свою сознательную жизнь шли. Не надо знакомить ребенка раньше времени со своими горькими разочарованиями – наверняка у многих они есть. Об этом можно рассказать позже, когда у ребенка начнет формироваться собственный взгляд. Но к моменту совершеннолетия, к 18 годам, взрослеющий человек должен знать ваше мнение по этим вопросам и, возможно, часть ваших историй, которые могут иметь отношение к нему. В каждой семье свой опыт и свои выводы.

Разговаривая с ребенком про близкие отношения, можно, в частности, рассказывать о современных стратегиях навязывания информации. Например, введение в программу уроков сексуального просвещения очень тесно связано с бизнесом противозачаточных средств. Все это – огромная индустрия. Дети не любят быть использованными, и, если у детей сформировано предубеждение перед рекламой, это хорошо.

Разговор с ребенком о близких отношениях можно попробовать начать с беседы о недопустимости абортов. Заход странный, но на эту тему можно начинать говорить уже в 7–8 лет, особенно если в семье есть другие дети, маму помнят беременной, есть кто-то беременный среди знакомых. Можно сказать: «Ты знаешь, есть люди, которые считают, что можно убить малыша в животе. Есть такая медицинская процедура, она называет аборт. А ребеночек появляется сразу в момент зачатия». Можно посмотреть фотографии плода. Ребенок может спросить, как он там оказался, и это послужит началом разговора по интересующей нас теме.

Разговор про недопустимость абортов с ребенком, не достигшим половой зрелости, – надежнейшая профилактика раннего вступления в половую связь. Для девочек это более очевидно. Для мальчиков должен быть разговор с папой, потому что тема мужской ответственности требует большего душевного напряжения, большего вхождения в тему. Хотя ребенок растет в животе у мамы, у него всегда два родителя, за зачатие всегда отвечают двое.

Собеседник: Значит, разговаривая про недопустимость абортов, уместно поговорить о контрацепции.

Екатерина: Если вы – сторонник контрацепции.

Собеседник: Одно без другого будет не логично…

Екатерина: У каждой семьи свой выбор. Разговор про аборт, наверняка, повлечет за собой разговор про близкие отношения, про интимную связь. Он не приведет сам по себе к разговору про противозачаточные средства. Если вы считаете, что эти средства допустимы и про них ребенку надо рассказать, то, возможно, разговор выведет и на эту тему.

Наиболее важную информацию ребенок должен получить от наиболее доверенных людей. Это не обязательно должны быть родители, некоторые не могут на эту тему разговаривать.

Информация, так или иначе, будет получена, сначала – на уровне двора или школы. Почти всегда нужна взрослая поправка. Эмоциональный соус, под которым подается информация на уровне двора, не верный: это что-то смешное, стыдное; в этом нет ничего хорошего, красивого; это круто или не круто; термины использования по отношению к женщине; термины дешевого бахвальства по отношению к мальчикам. Это может очень надолго вообще отвратить человека от правильного понимания, что такое любовь. Последнее время очень часто употребляют слово «секс» и вообще не употребляют слово «любовь». И ребенок думает, что секс – это все, что есть. Специалисты отмечают, что не формируются долговременные связи, не формируется не только дружба, но и влюбленность: массмедийная среда подталкивает людей перейти сразу к сексу. Дети лишаются того, в чем предназначение подросткового возраста – возраста платонической любви, когда очень сильная влюбленность, свободная от сексуального компонента. Это сейчас пытаются изменить агрессивной взрослой сексу ализированной культурой.

Противодействовать этому на уровне семьи можно при условии, что в семье есть человеческие отношения между папой и мамой. Если папы нет, то мама должна суметь выработать у ребенка представление о том, как такие отношения должны строиться, возможно, на каких-то известных ему примерах. То, что ребенок видит в семье, в чем ребенок живет, может очень сильно защищать его до поры до времени.

В современном мире близкие отношения не предполагают женитьбу. Эта связь разрушена, ее старательно убирают из детского сознания.

Вы с этим согласны? Вы согласны с тем, что ваш ребенок примет вариативность как норму?

Собеседник: Я согласна с тем, что жизнь не стоит на месте. Сейчас есть многовариантная среда, и ребенку нельзя сказать, что есть только один вариант.

Екатерина: Вы не можете сказать, что есть всего один вариант, но ваша позиция от этого не изменится. Ребенок может спорить с ней, говорить, что она устарела, что вы из прошлого века, но не прислушиваться к ней он не может. Особенно если мы внятно обо всем сказали до того, как он во что-то вляпался.

Я часто сталкиваюсь с тем, что взрослые люди обижены на родителей за то, что те что-то не сказали им в детстве: не про технологию, а про то, что не надо делать, во что не стоит ввязываться, какие у этого могут быть последствия. И если спросить у мамы или папы, почему же они не сказали, они вполне могут ответить, что боялись ограничить, боялись, что у ребенка ничего не сложится или что он будет непопулярным. Порой родители говорят: «Вы молодые, вам лучше знать». Со стороны родителей бывает чуть ли не навязывание очень вольного поведения, мол, поживите так.

Разговаривая с ребенком, надо учитывать его особенности. Ребенка тихого, скромного, стеснительного, чувствительного, неактивного, позднего можно сильно запугать. А ребенка активного, раннего, пользующегося популярностью, если не останавливать, – неизвестно, с чем он может столкнуться. Рано созревающие дети – большая опасность, потому что у них тело созревает быстрее, чем мозги, они по-взрослому выглядят и привлекают взрослое внимание, не понимая этого. Разные варианты взросления требуют разных родительских стратегий, подходов.

Важно:

а) не врать – ни в ответах на вопросы, откуда берутся дети, ни в других. Можно давать неполную информацию, непрорисованную картину, объясняя, что сейчас коснетесь некоторых моментов, но разговор продолжите. Нельзя врать в принципиальных вещах и говорить то, чего не было. Такая информация вскрывается и ведет к подрыву доверия;

б) не говорить о том, что вас не спрашивают, если речь идет о физиологии;

в) не рассказывать негативные подробности вашей биографии, пока ребенок не получил хотя бы какого-то представления, что такое влюбленность. Он не поймет, о чем вы говорите.

Самый надежный источник информации для детей – пересказ жизненных историй и собственных выводов.

Собеседник: Дочка выглядит лет на 18, тело привлекает взрослых мужчин, хотя сама чувствует себя гадким утенком. Я хотела ее приодеть, приукрасить, чтобы она не стеснялась своего тела…

Екатерина: Вы объясняете, какого рода это внимание и что от нее могут хотеть?

Собеседник: Нет.

Екатерина: Почему? Вы видите, как на нее смотрят?

Собеседник: Да. Она этого очень стесняется. Я сама ее подбадриваю и говорю, что на нее заглядываются мальчики по 18–20 лет.

Собеседник: Девочке всегда надо говорить, что она красивая, она должна расти с этим ощущением, тогда у нее будет уверенность в себе, что она – лучшая.

Собеседник: Надо, чтобы это сказал папа.

Собеседник: Мне кажется, если с первого взгляда она кажется привлекательной, то это и надо объяснить, – юноши реагируют на внешность, а не на душу.

Екатерина: Если девочка передвигается одна, то было бы не лишним ей сказать, что люди, думая, что ей 18–20 лет, хотят от нее отношений, которые ей пока не нужны, и не надо принимать приглашение выпить кофе или съесть мороженое. Нужно объяснить, что это за внимание (особенно людей восточных), чем оно вызвано. Сегодня и девочек, и мальчиков нужно учить уходить от нежелательных отношений. Если девочка в себе сомневается, то любое внимание ей лестно, и это может подталкивать к абсолютно не нужным ей историям. Люди думают, что она отвечает, понимая, что от нее хотят. Подросток, хотя и выглядит взрослым, этих сигналов не читает – еще не умеет.

Собеседник: Но есть физиологический момент. Если девочка хочет понравиться и ничего больше, то у мальчиков все по-другому. Разве у мальчиков в определенном возрасте этого не требует тело?

Екатерина: В этом необходимо мужское участие, потому что женщина физиологически этого не переживала. Еще лучше прокомментировать с двух сторон: мама – мальчику и папа – мальчику, – это будет разная информация. Мама может рассказать, например, как девочка воспринимает то или иное поведение, а папа расскажет об особенностях тела, которые не знает мама, потому что не была мальчиком, юношей, мужчиной. Мальчик об этом узнает, но он может получить эту информацию из неправильных источников, будет ее долго собирать, чего-то стыдиться. Важно не потерять контакт. Это касается возраста 14–16 лет. Но разговоры надо начинать задолго до того, как человек уже фактически физиологически созрел.

Собеседник: По поводу вранья. Ребенок может спросить: «До свадьбы как у вас было? Первая ли ты у папы? Было ли что-то еще?» – и что же отвечать?

Екатерина: У нас у всех есть проблемные моменты. Во-первых, до этого вопроса надо дожить, т. е. должно пройти время прежде, чем ребенок задаст этот вопрос. Во-вторых, у вас есть право отвечать или не отвечать. Если в вашем прошлом все хорошо, отвечать легко. Но часто наш опыт отличается от выводов, сделанных позднее на его основе. Надо понимать, когда вы будете готовы рассказать и когда ребенок будет готов вас услышать, потому что врать нельзя: шило в мешке не утаишь. Можно не отвечать сразу, а сказать, например: «Давай мы пока этот разговор отложим. Мы с папой решили, что мы тебе это расскажем, когда тебе будет столько-то лет». Понятно, что это будет косвенным сообщением, что все не совсем так, но подробности вы можете не сообщать сразу. У каждой пары может быть свое решение.

Если вы хотите поделиться с ребенком информацией, а он от нее отгораживается, возможны разные варианты:

• не давить;

• взять паузу и позднее вернуться к этой теме – может быть, ребенок будет готов;

• передоверить другому взрослому;

• написать ребенку письмо, объяснив, почему это важно для вас (в письме порой легче высказаться, отсутствуют эмоции); это может быть аудиописьмо.

Если вы чувствуете, что есть что-то, что обязательно ребенку надо рассказать, и вам кажется, что уже пора (по его степени зрелости), нужно попытаться донести до него информацию хотя бы косвенными способами.

Если ребенок не отгораживается, а просто не выражает интерес, вообще игнорирует – это другой случай. Можно сказать: «Ты на меня внимания не обращай, я тебе расскажу…», «Ты на меня внимания не обращай, мне важно сказать…» Он может сразу не среагировать, а через несколько месяцев спросит: «Про что это было?» Или слова, которые он вроде бы не слышал, вы услышите уже от него – обращенные к кому-то другому.

Мгновенное, радостное восприятие информации – не единственный способ восприятия информации, особенно сильно эмоционально окрашенной. Когда ребенок сталкивается с такой информацией (а информация про близкие отношения – это очень эмоциональная тема), он может выставлять защитные барьеры – осознанно и неосознанно. Набор защитных барьеров у каждого человека индивидуальный.

Так же стоит учитывать, что у вас не бесконечное количество попыток донести эту информацию, возможно, две или три максимум: некое право «одного выстрела». Если вы десятый раз пытаетесь объяснить, как важно то или другое, то, наверняка, потерпите неудачу. Дети любят интересное и очень не любят рутинных повторений.

Собеседник: Как реагировать, если ребенок узнал какую-то нехорошую информацию физиологического типа (посмотрел порносайты)?

Екатерина: Когда вы знакомите ребенка с опасными, нехорошими явлениями, нужно говорить, что есть наркотики, есть реклама, есть маркетинговые стратегии, а есть порнография. Порнография – это определенные картинки, от которых становится противно и неприятно. И это тоже деньги. Ребенок должен узнать об этом до того, как случайно наткнется в Интернете. Если он с этим столкнулся – надо откомментировать по факту, высказав свою позицию, например: «Я знаю много историй, когда дети смотрели и им было нехорошо. Это делают люди, которые не ценят семью, считают женщину предметом для удовольствия…» Можно говорить о навязывании ложного образа женского тела, о том, что эти картинки ненастоящие, постановочные. В этой ситуации нельзя врать, нужно говорить то, что вы действительно думаете.

Собеседник: Ребенок в результате дворового «просвещения» обратился к Интернету…

Екатерина: Это может быть поводом к разговору. Можно его спросить: «Что ты хотел узнать? Зачем ты туда полез – случайно или с вопросом? Ты скажи, я ругать не буду, давай поговорим об этом». Вы можете высказать свою точку зрения, ваше отношение, вашу позицию, то, чему вы следуете. Если ребенок маленький, не 15–16 лет, то можно и припугнуть, сперва все объяснив: «Увижу еще раз, запрещу компьютер». Ребенок не понимает, что его притягивает, не понимает механизм воздействия, насколько потом гадко, – он не получил еще негативный опыт, поэтому и лезет.

4.3. Целомудрие, а также представления о браке и их влияние на выбор
(по материалам семинаров и тренингов Е. и М. Бурмистровых для родителей и всех желающих)

Собеседник: Меня очень волнует тема целомудрия, потому что нужно понимать, как нести эту ценность в современном мире. Мне интересно это и как педагогу, потому что я работаю в школе, у меня полный класс мальчиков. Девочки в семье, мальчики в школе, и возраст у них самый актуальный —13 лет.

Собеседник: Наша семья сложилась из двух семей: трое детей моих (14, 10 и 6) и двое (15 и 6) – мужа. Много вопросов, в том числе у подростков, связанных с тем, что семьи распадаются, собираются заново. Хотелось бы понять, как можно с ними об этом говорить.

Екатерина: В круге понимания, внимания взрослеющего ребенка оказываются очень разные сюжеты – не в своей семье, так в семье друга или подруги, родственников они сталкиваются со смешанным составом семьи. И об этом можно поговорить. У детей все, с чем они встречаются впервые, вызывает огромное количество вопросов. Неясно только, зададут ли они их нам или нет.

Собеседник: У нас со старшим, ему 10, уже был опыт разговоров на означенную тему, а также на тему разрыва семьи. В ближайшем окружении есть случаи, и старший уже задает вопросы.

Собеседник: Для нас сейчас актуальна тема гомосексуальных отношений, потому что сын из школы приносит: «Голубые, голубые». Как это сочетается с семьей, как об этом говорить?

Екатерина: В жизни ребенка (может быть, не у каждого ребенка и не в каждой семье) наступает возраст, когда он перестает быть прозрачным для родителей. До какого-то момента про ребенка все понимаешь, хотя есть дети, про которых непонятно ничего с самого рождения (но это, скорее, исключения). В целом есть довольно долгий период, когда про ребенка все понятно: что с ним происходит, что его заботит, к чему он склоняется. А потом наступает момент взросления – и как бы занавесочка задергивается. Она не полностью задернута, но мы уже хуже знаем, что с ним происходит, какие у него мысли, что у него внутри варится и откуда оно берется. Скачок связан с тем, что ребенок, во-первых, взрослеет и начинает смотреть своими глазами на те сюжеты, которые попадаются именно ему, а не семье. Во-вторых, ребенок начинает бесконтрольно смотреть фильмы. Все родители пытаются удерживать от этого как можно дольше, и у многих наверняка нет телевизоров. Но, к сожалению, существуют социальные сети, и наступает возраст, когда уже невозможно контролировать, что смотрит ребенок, или нужно делать что-то очень жесткое, а если в семье кто-то что-то смотрит и есть еще «нижние этажи», за этим очень сложно уследить.

Ребенок начинает переваривать внутри себя какие-то сюжеты, впечатления, и они сильно отличаются от тех, которые мы ему специальным образом отобрали и специальным образом объяснили. И в жизни, и в фильмах можно встретить разное – сюжеты уже не стерильные. Ребенку волей-неволей приходится формировать собственное отношение не только к вопросам близких отношений, целомудрия, а вообще ко всему. У него наступает возраст, когда нужно формировать собственную позицию, собственный взгляд. И тут возникает вопрос, видим ли мы, что там за занавесочкой происходит, или она становится все более непрозрачной. В подростковом возрасте мы не можем уже контролировать ситуацию и не всегда можем запрещать. Если ребенок правильно взрослеет, в какой-то момент запреты работать перестают, и нужно переходить на другие способы контакта и, возможно, влияния на ситуацию.

Собеседник: Мне кажется, что понятие о целомудрии, ценностях и вкус – это что-то врожденное. У нас сын в 10 лет как-то сам все понимает, ему не надо ничего внушать, а у девочки 12 лет – полное отсутствие вкуса, такое впечатление, что она подбирает все самое худшее. Она уже встречалась с каким-то мальчиком (через «ВКонтакте»). Весь этот слэнг, вся эта грязь – то, что нам так отвратительно, – все это приносится домой, обсуждается в школе. Переписка на определенные темы с определенной лексикой. Это все ужасно.

Екатерина: Ужасно что – содержание переписки или то, что это есть?

Собеседник;Да, то, что это есть, и то, что у ребенка нет защитного естественного стыда и отвращения к этому. Какая-то духовная поврежденность. Может быть, это стиль? Период взросления? Может быть, это пройдет?

Екатерина: Да, очень большая вероятность – 95 %, что они совершенно не имеют в виду то, о чем пишут.

Это способ повысить свой рейтинг, – может быть, не самый хороший, с нашей точки зрения.

Михаил: Это круто – в 10 лет встречаться в метро с мальчиком! У всех подруг уже есть мальчики!

Екатерина: Это такое виртуальное коллекционирование скальпов. Дело в том, что, если это очень жестко оценивать, подросток может просто туда уйти – в «ВКонтакт» или в подобное место. Он замкнется и законспирируется так, что вы потом этот «ВКонтакт» не взломаете.

Собеседник: Подросток может думать: «Я могу делать что хочу, потому что обо мне уже и так плохо думают». У меня так было.

Екатерина: Да, это еще один странный эффект: про меня подумали хуже, чем я есть, и мне теперь уже терять нечего – все равно думают плохо.

Вы, например, никогда не красите волосы в синий цвет, а ногти в черный, и каково вам столкнуться с чем-то подобным у себя на кухне? Сложно, потому что в своей семье вы организовывали пространство, тщательно воздвигали защитные стены: вокруг мир плохой, а у нас еда полезная, отношения хорошие, информационные барьеры. И вдруг – бах! – на вашей территории фактически диверсия.

Собеседник: Действительно, воспринимаешь это как личное оскорбление. Хочется плакать.

Екатерина: Что делает с подростком любая жесткая оценка?

Собеседник: Раздражает, настраивает против, усугубляет дистанцию.

Екатерина: Простое правило жизни в семье с взрослеющим ребенком: любое прямое воздействие порождает обратный результат. Протеста не будет, только если ребенок очень лояльный, спокойный и по волевым характеристикам более слабый, чем родители, но тогда есть риск задавить. Если ребенок нормальный, со здоровой волей и вы ему скажете: «Смой этот кошмар», – возможны два варианта: прямой протест или конспирация, когда он будет все это красить и надевать в подъезде. В обоих случаях вы теряете контакт.

Собеседник: А что делать?

Екатерина: Помогает здоровое чувство юмора, не сарказм. Запас прочности. Умение держать паузу – вдохнуть и досчитать до 50, прежде чем что-то сказать.

Михаил: Все эти «заболевания» подобны хроническим. Они могут иметь какой угодно источник вовне. Или по каким-то причинам у человека не очень сильный или ослабленный иммунитет, и он посмотрел в каком-то фильме, как мальчики с девочками в 12 лет встречаются, обнимаются, – и почему он, собственно, должен вести себя иначе. Вполне возможно, в этом даже нет собственной злой воли.

Екатерина: Но воспринимать это действительно очень тяжело. Я бы вам очень посоветовала почитать 5–6 книг для современных подростков. Мы взрослели в 80-е, 90-е годы, читали Крапивина, Кира Булычева, фантастику, исторические романы, детективы. Были книги, где описывалась жизнь современных нам, тогдашним, детей. Они сейчас нашим детям ни о чем не скажут. Это для них то же самое, что для нас были Рыбаков и Чарская, потому что мир поменялся довольно сильно. Дети сейчас сталкиваются с любой информацией в любом количестве – с этим мы не сталкивались.

Я бы рекомендовала почитать книги четырех издательств.

Издательство «Нарния» выпускает подростковую серию «Тропа пилигрима» (это христианская литература).

Издательство «Розовый жираф» (светское издательство) выпускает серии «Четвертая улица» и «Вот это книга!». В свои подростковые серии они включают очень достойные книги из мировой литературы, переводят книги про подростков и старших школьников. Я прочитала вышедшую у них книгу «Революция», это исторический роман, главная героиня – девочка 17 лет в очень тяжелом положении. Книга тяжелая, но ее полезно прочитать, чтобы вспомнить ту кашу чувств, те переживания, с которыми сталкивается ребенок во время взросления. И еще хорошая книга про взрослых – «С кем бы побегать?». Отличная книга «Привет! Давай поговорим»– про девочку-инвалида, которая не может разговаривать. Это литература, близкая к настоящей, отличающаяся от бесконечных фантазийных жвачек, где 33 тома приключений в жанре фэнтези, не имеющих ни к чему отношения.

Издательство «Самокат» выпускает сразу несколько подростковых серий, например «Встречное движение».

Издательство «КомпасГид» занимается переводом хорошей литературы и выпускает несколько подростковых серий.

Всегда можно выбрать книги, которые близки вам по возрасту, по полу. Книги целомудренные, хотя какие-то события могут казаться нам выходящими за рамки классического представления о целомудрии, но в них сохранена целомудренность в представлении об отношениях. Люди проходят через непростые периоды, но они приходят к чему-то, что является настоящим и близким к целомудрию, в том виде, в каком оно сейчас может быть доступно пониманию подростка, который уже оторвался от представлений своей целомудренной правильной хорошей семьи и взрослеет в этом мире, какой он есть. Особенно мне понравились книги «Сканеры» и «Лето Мари-Лу».

Подростковых фильмов существенно меньше. В наше время были сняты сильнейшие фильмы типа «Чучела», «Подранков», классическая серия про младших подростков – «4:0 в пользу Танечки», «Ключ без права передачи»… Вне фестивальных программ я не видела фильмов про современных подростков, а те, что смотрела на фестивалях, я не могу найти даже на английском.

В настоящее время мы теряем возможность контролировать видеопоток. Еще пять лет назад «ВКонтакте» нельзя было посмотреть кино, выложенное другими, а сейчас – это возможно. Если дома есть Интернет и у ребенка есть к нему доступ, – ребенок будет смотреть то, что ему интересно. Только наличие собственных фильтров и соответственно возможность фильтровать информацию, имея собственный киновкус, могут послужить ребенку защитой. Если первое, с чем столкнется ребенок, – современные фильмы, где много секса и ничего про отношения, ребенок окажется в бедственном положении среди навязываемого ему видеопотока.

Фильмы, и книги, и истории из жизни – это хороший повод поговорить. Если вы не сформировали киновкус до 11–13 лет, ребенок окунется в эту кашу и не будет понимать – что ему не так. А если вы сформируете киновкус, он хотя бы увидит: «Здесь играть не умеют. И вообще все не так. А я знаю, как бывает, когда от фильма хорошо». Это мощнейшие ресурсы.

Добавлю, что настолько долго, насколько вы сможете этот барьер удерживать, необходимо предохранять ребенка от сцен секса и насилия по Интернету или в кино. Для Интернета должны быть фильтрующие программы. Если вы знаете, что ребенок склонен включать телевизор, когда вас нет дома, то лучше все запароливать, убирать детали телевизора, прятать кассеты. Современные фильмы сделаны так, что их нельзя не смотреть, от них невозможно оторваться, если только ты не принял решение заранее, что не будешь их включать. Это очень большой бизнес, большие деньги, и все делается очень грамотно. Ребенок оказывается в очень сложном положении, когда ровесники начинают что-то смотреть и обсуждать, а он не знает даже имена героев. В этом случае большое значение имеет заранее сформированная родительская позиция: «Знаешь, я фильмы ужасов не смотрю, потому что я потом месяц не буду спать. Я считаю, что это бизнес. А здесь – реклама. А здесь навязывание».

Собеседник: Мне понравился новый «Розыгрыш».

Собеседник: А «Курьер» – это уже не то?

Екатерина: Его надо смотреть с комментариями. Это перестроечный фильм. Советские фильмы про подростков никто не отменял, но там неопознаваемая ими реальность – все другое. Мы этого не видим, а они это видят.

Михаил: Это не совсем так. Там другая реальность, но там есть то, что им интересно. Они могут смотреть эти фильмы с интересом. Какие-то базовые вещи в отношениях вполне понятны, а антураж и тому подобное сильно отличаются. Получается частичное перекрытие, а не совсем другая реальность.

Собеседник: Это даже для меня другая реальность. Мне 15 лет было в 2000 году, и то, что про 80-е, – не мое.

Екатерина: Мне кажется, нужно искать целомудренные моменты, целомудренные отношения в современном кино. Это может быть даже не весь фильм. «Гарри Поттер», который совсем не об этом, отличается как раз в хорошую сторону. Если выкинуть все моменты ужастика, это, действительно, неплохой фильм. У героев очень целомудренные отношения во всех сериях. Они показывают достойный вариант отношений при явной влюбленности. Обычно родители реагируют на количество ужасов, а на этом не акцентируются.

Михаил: Мне кажется, стоит подумать вот о чем. У человека могут быть очень разные интересы в очень разных сферах жизни: физическое, интеллектуальное развитие, науки, языки, поездки, выбор профессии, другие внутренние вопросы. И сфера семьи – как воспринимается семья и брак – очень важна именно для нас. Мы знаем призведения литературы, и не только прошлых лет, где не поднимается этот вопрос – как дети смотрят на родителей, как воспринимают их отношение к браку, т. е. люди не размышляют на эту тему, потому что отчасти были традиционные модели поведения, или потому, что люди были просто заняты делом.

Недавно я читал удивительную книгу Тамары Пет-кевич «Жизнь – сапожок непарный» – воспоминания о репрессиях. Автор вспоминает о своей семье в 20-е годы в Петрограде. Какое восприятие семьи! Люди переделывали жизнь, и мать, и отец были заняты тем, что создавали общество, другие отношения – это было их основное занятие. И отношения с детьми – где-то на десятом, если на двадцатом месте… Описываются свои сложности, какие-то хорошие вещи, плохие, но это где-то далеко, и вообще не в этом дело. Люди водили эскадроны в гражданскую войну, поднимали хозяйство, строили заводы-пароходы, и дети – это совсем не важно. И человек вырос в этой атмосфере, в этой обстановке. Или вспомним XIX век, русские романы, где вся среда – бабушки, тетушки, браки, отношения – уже выстроена, она уже есть, в нее не надо вкладываться, в этом потоке люди просто плывут и так или иначе что-то находят или не находят.

А у нас на эту тему очень много размышляют, потому что очень большие ставки. Люди в области семьи, в отношениях между мужем и женой, в отношениях с детьми видят особый мир. Это крепость, мы строим ее и обороняем наш дом, и это – точка реальности. Вокруг— мир враждебный, вокруг царит хаос, абсурд, темный лес, и в обществе непонятно что, и в Церкви. В семье же удерживается пространство смысла, пространство света. Эти отношения, на которые в иных случаях даже внимания специально не обращали, стали основными: на эту карту родители поставили все, а какой выбор сделают дети, никто не знает. И поэтому, может быть, мы так пристально смотрим на то, на что не обязательно так пристально смотреть. Но мы вынуждены это делать, потому что для нас строительство семейного пространства очень важно, наполнено чрезвычайным смыслом. Можно сказать, что мы детей нагружаем понятиями, важными для нас. Они еще не знают, важна для них семья или нет. Некоторые люди вообще к семье относятся прохладно. А мы нагружаем детей своим восприятием важности семейных отношений и внимательно смотрим, как они к этому относятся, потому что традиционные устои, связь времен распались, и для нас все сосредоточилось в семье. И действительно очень важно, передадим ли мы им эти ценности или нет.

Собеседник: У меня нет чувства, что мы нагружаем, что мы что-то передадим или не передадим…

Собеседник: «Жениться надо на хорошей девочке», – это не нагруз?

Екатерина: У нас был замечательный случай в одной семье. У них уже взрослые дети – один окончил институт, второму лет 19. Хорошая крепкая православная семья. И папа рассказывал про второго: «Наш второй – большой оригинал. Недавно привел девочку и говорит: “Это моя жена”, – а у нее везде татушки и сережки». Возможно, она прекрасная девушка и у них все получится, но каково родителям?

Собеседник: Что плохого в татуировках?

Екатерина: Ничего плохого. Вопрос, к какому регистру относятся родители, потому что люди разные: кто-то делал себе татуировки, кто-то мечтал их сделать, кто-то никогда об этом не мечтал, а кто-то считает это злом. Все сложно. Но до того, когда приведут жену или мужа, еще далеко, а вот музыку принесут послушать быстро, и надписи «ВКонтакте» тоже появятся быстро, и какие-то особенности в одежде появятся быстро – это первый выбор ребенка.

Собеседник: Мне кажется, что мы наших детей с определенного возраста недооцениваем, пытаемся им какой-то моралью что-то объяснить. Мораль не работает. Они не такие, как мы. Они знают, что хорошо, а что плохо, с гораздо более раннего возраста. Пусть ребенок получит свой опыт там, где ты имеешь возможность его контролировать. И этот опыт можно разделить на две части: тот, что может нанести вред здоровью, и тот, что будет просто опытом.

Екатерина: К сожалению, это довольно сложно разделить. И очень важно научить ребенка разделять.

Собеседник: И еще очень важно, чтобы он сам нес ответственность за себя, и не в подростковом возрасте, а с двух лет. Если он не будет нести ответственность на каждом этапе, ничего хорошего из него в 16 лет не вырастет.

Екатерина: Я согласна с большинством сказанного. Есть два представления о мире: мир как нечто опасное, где может быть причинен вред, и мир как место открытия возможностей, познания себя и других. Если родители воспринимают мир как источник опасности, угрозы, это не может не влиять на их поведение и на то, что диктуется ребенку.

Собеседник: Угрозы для себя или для ребенка?

Екатерина: Вообще.

Собеседник: А если для себя нет, а для ребенка – да?

Екатерина: Вопрос, как это на вас, как на родителя, влияет и на что вас толкает.

Например, представления о браке формируются в очень раннем возрасте. Ребенок запечатлевает брак, как только он начинает что-либо воспринимать, т. е. с рождения. В 4 года проигрываются семейные сценарии, все хотят жениться и выходить замуж, «играют» в свадьбу, дети запечатлели брак уже полностью, хотя и не критическим образом. Это запечатленный брак без критики, просто сфотографированный и впитанный. Дальше они продолжают ежеминутно запечатлевать семью, отношения, мир. Когда они входят в подростковый возраст и у них просыпается самосознание, отдельное от родителей, от семьи, они начинают брак воспринимать и оценивать. Но на самом деле они давно его впитали и оценили другим образом, он у них в плоти и крови. Если у ребенка подростковый период проходит ярко, он будет от этого всячески отказываться, может сильно спорить, не соглашаться: «Все ваши взгляды – гадость. Зачем вы меня крестили? Музыку вы слушаете не ту…» Он может это говорить, и родителей это иногда страшно расстраивает, но ребенок весь пропитан вашими выборами – он весь из них состоит: его впечатления, структура его восприятия. Но ему нужно временно от этого отказаться, чтобы почувствовать себя взрослым.

Кто помнит себя в этом состоянии?

Собеседник: «Зачем ты меня рожала?» – вопрос к маме.

Собеседник: «Почему я не мальчик?»

Собеседник: У меня было некритичное отношение почти ко всему. В частности, у отца была другая семья, которая жила рядом с нами, и я часто ходила к ним, не понимая, как тяжело это маме и почему она против. Оценила я эту ситуацию как не очень нормальную позже, лет в 16. И в своей семье я постараюсь не допустить подобных перекосов, чтобы ребенок впитал мою модель. И это основное, что я могу ему дать.

Екатерина: Он впитает вашу модель, и это будет влиять на его жизнь.

Но есть дети – спорщики с моделью родителей. В этом возрасте подростки очень жестко, по одному какому-то критерию оценивают отношения родителей, что-то им может сильно не нравиться. У них черно-белое кино. К тому же в своих решениях они могут быть очень упертыми. И они могут принять жесткое решение, что в своей семье «я так не буду». Это возрастные характеристики негибкости, которые потом с опытом, с возрастом должны смягчаться.

Для родителей жесткая оценка их брака может быть очень болезненной, если считать, что подросток действительно так думает и будет так думать всегда.

Михаил: Часто подростки вообще избегают обсуждать тему семьи и брака.

Собеседник: Я о наших семейных проблемах и своих мыслях по этому поводу говорила не с мамой, а с учительницей в школе.

Екатерина: Это тоже типично: что подросток делится какими-то серьезными мыслями не с самыми близкими людьми.

Собеседник: Учительница мне сказала: «Ты очень много об этом думаешь, и, наверное, у тебя будет хорошая крепкая семья».

Собеседник: Когда родители развелись, я сказал себе, что никогда не буду разводиться. Хотя потом поддерживал маму, которая вышла замуж второй раз, и отца не особо осуждал.

Екатерина: Допустим, в вашей жизни было какое-то «не», отрицание того, что делали родители, и вам удалось построить все правильно, не как родители. У вас вырастают дети – и вдруг они опрокидывают вашу высокую конструкцию, не просто ваш выбор, а ваш выбор, основанный на противоречии родителям.

Собеседник: Я в подростковом возрасте столкнулась с такой проблемой. Моя мама вообще не задумывалась о том, что я осознаю себя отдельной личностью, и действовала только запретами (даже до сих пор). Отношения моих родителей мне не нравились – с моей подростковой точки зрения, они казались очень сдержанными, очень холодными. Я хотела, чтобы родители были более яркими. Но в какой-то момент я поняла, что настолько нахожусь под властью своих родителей, меня настолько жестко зажали, что даже выбор молодого человека, был, скорее, выбором моей мамы: он был вылитый мой папа. Он был очень правильный, такой же сдержанный и очень нравился маме. Позднее у меня сложились отношения с моим нынешним мужем, и, оглядываясь назад, я понимаю, что брак с тем избранником был бы ужасен. Влияние родителей может быть очень сильным. Даже при неприятии их модели семьи, поведения, прогиб родителей может быть очень сильным. Выбор должен быть все-таки самостоятельным.

Екатерина: Довольно непростая ситуация, которая многим знакома. На улице мороз, а ребенок говорит: «Я пойду в кроссовках». Вы предвидите последствия и понимаете, что преодолевать их (эти последствия) придется в основном вам, а ребенок уперся. Он уверен, что надо сделать именно так. Что делать? Мы хотим, чтобы он этот опыт получил, или мы хотим конкретно этот шаг предотвратить? Мне кажется, пусть пойдет в кроссовках.

Собеседник: А если не заболеет, представляете, какой облом!

Собеседник: У нас ребенок все время пытался насыпать себе перец, я не разрешала, не разрешала, и мне надоело. Я закрыла глаза, он сыпанул перец и потом бегал по квартире.

Екатерина: Прекрасная возможность. Можно еще и откомментировать: «Я же тебе говорила!» Но это все сложно. Если это перец или кроссовки, то не страшно, а если что-то серьезное – автостоп, институт, молодой человек или девушка?

Собеседник: Но это не конец. Он же не с моста прыгает.

Екатерина: Это зависит от концепции. Если считать, что можно сильно повредиться, что есть ощутимый вред…

Михаил: Для меня важен вопрос бэкграунда. Мы выросли в 60—80-е годы. Какими были общественная мораль и общественные нормы отношений? Люди направо и налево разводились; две семьи были нечасты, но разведенных семей было достаточно.

Потом люди часто приходят к вере, воспринимают какие-то нормы, но опыт никуда не девается, бэкграунд остается. И получается «бутерброд»: снизу бэкграунд, где можно разводиться, аборты делать, что угодно творить, а сверху – картинка замечательного церковного брака – муж и жена вместе до смерти, вокруг куча детей, и все слушают радио «Радонеж». Естественно, иногда это может и сработать, но чаще всего мы понимаем, что, если у людей сложился хороший брак, это, скорее, исключение и редкость. Одно дело – наши благопожелания о том, как наша семья должна строиться и себя вести, другое дело – «все мы вышли из народа», и эту ситуацию тоже надо принимать, она никуда не девается. И церковные браки разрушаются. Нет никаких гарантий, которые людям хотелось бы иметь, что мы нечто сделали и детям передали, и все хорошо пошло дальше по нарастающей светлой дорожке. Никто ничего не обещал. Мне кажется, надо с определенной трезвостью подходить к этим вопросам.

Екатерина: Мне кажется, очень важно, понимая многослойность «бутерброда», не создавать белых пятен. Очень часто некоторые моменты, которые со вторым слоем «бутерброда», где все хорошо, не согласуются, мы тщательно замалчиваем или обходим. Ребенок о чем-то таком спрашивает, а мы переводим разговор. Ребенку полезно к моменту взросления, кому-то раньше, кому-то позже, знать основные истории семьи, может быть, и без подробностей, в контексте разговоров. Обычно ребенок что-то спрашивает про родственников, про знакомых. Сталкиваясь с той или иной ситуацией, он задает вопросы, но родители – мастера уклоняться от ответов на непростые вопросы.

Собеседник: Моя подруга не знает, кто ее папа, и не может спросить об этом маму.

Екатерина: Каждый год в консультировании встречается семья, в которой кто-нибудь не знает, кто его настоящий папа, и приходится прикладывать немыслимые усилия, чтобы родители рассказали. Каждый год я вижу эту ситуацию с другой стороны. Мешают рассказать очень мощные факторы. Например, семья неполная, папы никогда не было, и полная информационная блокада – для ребенка это сложно.

Собеседник: Я спросила у мамы, кто был мой отец, и она назвала его имя, фамилию, отчество. А дальше – стена.

Екатерина: Сейчас вы, наверняка, уже понимаете, почему она не хочет говорить, с чем это связано. Если есть что-то, о чем говорить не просто (алкоголизм родственников, психиатрические диагнозы, некрасивые истории), и мы не делимся этим с взрослеющим, строящим свое миропонимание ребенком, боимся разрушить красивую картинку, то это не совсем правильно.

Врать нельзя. Если вы сами не расскажете, информация такого рода обязательно всплывет в самый неподходящий момент в самой неподходящей ситуации от самого неподходящего человека.

Собеседник: Нужно самим предлагать тему или ждать вопросов?

Екатерина: Нужно быть к этому готовыми. И если вопросов не возникает, а подходит время, когда человек может столкнуться с подобного рода выборами в жизни, – можно поговорить.

Собеседник: Можно посмотреть фильм.

Михаил: Прекрасно, если есть желание сохранить красивую чистую картинку, но реальность тоже нельзя вычеркивать из жизни.

Екатерина: Надо помнить главное – реальность, какой бы она ни была, не разрушительна – есть какие-то оправдания, осмысления. Ребенка это очеловечивает и не делает жестко судящим автоматом по вынесению моральных оценок, за исключением первой реакции, потому что первая реакция у ребенка на информацию такого рода, которая, возможно, долго утаивалась, нетипичная: она может быть жесткой.

Собеседник: Меня с братом отправили в поликлинику, а в карте написано: «Ребенок от третьей беременности». В семье я и брат. Я прихожу домой и спрашиваю: «Мама! А почему Ваня от третьей беременности?» – «Какая третья беременность?» – «В карте написано». – «Это врач ошибся». Я очень обиделась, потому что поняла, что меня обманывают.

Екатерина: Это сеет недоверие, а в будущем человек сам в подобной ситуации может решить, что у него есть право на утаивание информации.

Собеседник: Мне кажется, не всегда даже здравый смысл помогает определить грань. Это тяжело. На вопрос, как появляются дети, я нарисовал дочке достаточно подробную картинку, чем вызвал у нее явный шок, и она спросила: «Они хотя бы в трусах?»

Екатерина: Отвечать нужно не больше, чем на заданный вопрос. Маленький ребенок хотел услышать немного другую информацию. До деталей они дорастают в 9 —10 лет.

Дети очень чутки к жизненным историям. Насколько может пролетать мимо материал уроков, настолько большой интерес может возникать к жизненным историям не только близких, а уж близких особенно. Для детей это хорошая школа жизни, и не надо упускать возможности, которые могут дать эти разговоры, размышления об этом опыте, иногда не абсолютно положительном, глянцевом.

Собеседник: Пятилетняя девочка задала вопрос: «Для чего в храме стоит свеча?» – и ей ответили: «Чтобы горела». Возможно, такой не детальный ответ вполне достаточен для маленького ребенка.

Екатерина: В этом случае, да.

Про отношения «мужчина-женщина» дети тоже имеют право знать. Но сведения о технологии – совсем не главное, что есть, об этом им может рассказать кто угодно. А вот то, что это не только физические отношения, могут сказать не все, а только те, у кого такой опыт есть. И важно, чтобы именно этот уровень опыта был передан, потому что информация о технической стороне вопроса широко доступна.

Глава 5
Второе поколение воцерковленных

Наверняка подобный текст писать должна не я, а кто-то лет на 20–25 старше, вырастивший уже внуков. То, что будет изложено ниже, – мнение, и очень незрелое. Однако многие заданные ниже вопросы тревожат не только меня, но и многих моих знакомых, слушателей, людей, с которыми довелось кратко общаться.

На данный момент мы можем наблюдать, что дети, подростки, молодые люди, выросшие в так называемых церковных, воцерковленных семьях, относятся к вере и Церкви гораздо более спокойно (даже прохладно), чем их сверстники, пришедшие в храм самостоятельно. Те, открывая все для себя впервые, вчитываются в молитвослов и служебник. Эти, выросшие в церковных стенах и впитывавшие в себя литургию на всех ступенях взросления, если и стоят, то как-то вяло. С некоторых подростков нередко во время литургии можно писать картину «Умирающие лебеди». А если видишь крупное дитя, внимательно читающее служебник, – то, скорее всего, в храме он недавно и хочет все постичь сам, или же он из строгой церковной семьи и хочет, например, новый телефон. Эти подростки часто бодро и весело общаются, например, во время литургии. Для них храм – своего рода клуб общения. Здесь друзья детства, истории, интересы… Это было бы неплохо, если бы к литургии сплошь и рядом не возникало обыденное отношение. Все для них слишком привычно, знакомо с детства.

Сужу я не только и не столько по своим детям. Каждый человек, даже самый юный, имеет свою меру веры. Но есть нечто сложноуловимое, что меня сильно беспокоит по поводу второго поколения воцерковленных. Сформулировать это, скорее всего, можно так: вера, которая стала для родителей собственным личным открытием (даром Божиим) второму поколению достается, как говорится, по праву рождения. Человеку, особенно юному, довольно сложно оценить то, что имеешь априори.

Например, родительская любовь, материнская забота, отцовское внимание часто воспринимаются как воздух – естественно, незаметно. Многое становится видимым, только когда его начинает не хватать. Так, материальный достаток видится абсолютной нормой, и на этом фоне период ухудшения материального положения может стать для кого-то открытием. Это грубая аналогия, но у детей, чьи родителей обрели веру и ровно ходят в храм, вполне может создаться ощущение – и в ряде знакомых мне семей создается, – что вера, посещение храма – это что-то само собой разумеющееся, даже рутинное.

Как сохранить для ребенка, которого с младенчества водят в храм, область и возможность открытия?

Воспитание – это искусство, универсальных рецептов нет. А «религиозное воспитание» – материя еще более тонкая. Возможно, священник, знающий вашего подрастающего ребенка с детства, или кто-то из опытных в подобных делах прихожан сможет дать адресный совет. Очень важно также прислушиваться к собственной интуиции и обращаться с вопросами и просьбами в молитве. И какая-нибудь «эврика» обязательно случится. У вас возникнет собственное знание, что же можно сделать, чтобы этот ребенок начал сам находить свою, личную дорожку к вере.

Возможно, это будет лагерь или паломническая поездка с группой ровесников и без родителей, или участие в реставрации храма, или его знакомство с действительно верующим человеком.

Если семья десятилетиями постоянно ходит в храм и никаких глобальных событий в жизни семьи и подростка не происходит, у него может возникнуть ощущение, что в вопросах веры и в области отношений с Богом «все под контролем». За это, как и, например, за покупку продуктов, отвечают родители. А в то, за что они отвечают, можно особенно не вдаваться. Часто подросток понятия не имеет, где хранятся его документы или вещи для похода – ведь это знают и за это отвечают родители. Помните: чем больше нашего контроля, тем меньше инициативы и самостоятельности.

Прекрасно, если у ребенка есть круг общения и круг событий, связанные с верой и не связанные напрямую с родителями: например, община или православный подростковый клуб, сверстники, разделяющие подобные ценности. Ведь сопротивляется подросток только родителям. На остальных – взрослых и детей – протест не распространяется.

Когда ребенок подрос, вера и участие в таинствах не должны оставаться зоной родительской ответственности.

Если вы по-прежнему будите ребенка – это зона вашей ответственности. Если вы подталкиваете ребенка к очереди на исповедь и подсказываете, что именно он должен говорить, – это зона вашей ответственности. Если вы напоминаете ему, что он уже месяц не причащался и «уже пора бы» – это зона вашей ответственности.

Часто современные дети крайне несамостоятельны. И сами они не отвечают почти или вообще ни за что в своей жизни, хотя выглядят уже взрослыми. Идет тотальная инфантилизация растущего поколения. Родители все дольше водят детей за ручку и контролируют все области их жизни. Особенно не полезно это в вопросах учебы и веры, потому что ребенок начинает сопротивляться тому, что ему необходимо и важно в будущем. И не сопротивляться он не может. Но, подавив сопротивление, мы рискуем сломать личность.

Для многих городских, хороших, нормально учащихся подростков отношение к посещению богослужений определяют король Недосып и королева Перегрузка. Ведь если школьник учится в субботу, то получается жизнь без выходных. Нет ни одного дня, когда можно выспаться. А ведь сон – насущная потребность растущего организма, особенно если ритм жизни напряженный. Часто возможность «до упора» поспать в воскресенье – это шанс прожить следующую неделю без нервного срыва. Я не говорю, что не надо детей вообще звать в церковь. Но – будьте снисходительны к их обстоятельствам. Простое выражение сочувствия: «Я понимаю, как тебе не хочется вставать», – может смягчить пробуждение.

Каждая ситуация уникальна, поэтому только вы знаете, тянуть ли вашего подростка в церковь, если он упирается. Представьте, что вы настояли и, возможно, применили силу. И что будет? Постная физиономия и отсутствующий вид, как бы говорящий: «Да нате! Хотели? Добились? Получите! Но душой-то я не здесь.

И вообще ваша церковь мне не интересна. Здесь всегда одно и то же».

Возможны разные тактики. Например, кому-то подойдет посещать храм раз в месяц, хотя, конечно, лучше ходить регулярно. А еще существуют каникулы, или иногда можно прогулять субботу и понедельник. Ведь мы понимаем, как важно участие в таинствах.

Следует, однако, помнить, что, преодолевая нормальное подростковое сопротивление нашему родительскому желанию отвести подростка в храм, мы можем спровоцировать у него перенос сопротивления с нас, родителей, на все, что связано с верой.

Подросшее дитя должно пойти в храм само, своими ножками.

Иногда может пройти время, прежде чем это случится, и выросший ребенок придет в храм сам, по личной вере и собственной внутренней потребности.

Есть, конечно, печальные случаи, когда выросшие дети совсем перестают ходить в храм. Но гораздо чаще просто возникает «пауза», в течение которой подросток может не ходить в церковь совсем, весьма критически высказываться о ней. Это время уходит на то, чтобы, человек, отвергнув открытое родителями, получил опыт внутренних переживаний, неминуемо сопутствующих взрослению, и изобрел свой велосипед – возможность обратиться к Богу с личной молитвой. По сути, речь идет об установлении личных отношений с Богом. И мы можем только верить и надеяться, что это произойдет с нашими детьми. Сколько времени на это потребуется? Никто не знает…

К счастью или сожалению, участие в таинствах с детских лет не является гарантией личной веры. Растущий человек должен сделать свой выбор и свой шаг навстречу Богу. И на это родители могут повлиять лишь косвенно: воспитывая в детстве, создавая среду общения, не унывая и не переставая молиться, даже если ребенок сильно чудит и все отрицает.

Как пережить эту «паузу»?

В этот период полезней всего обращаться к опыту других семей, в которых есть более старшие дети.

Многим помогает почаще говорить себе, что это ваш прекрасный малыш, который так трогательно молился в детстве и играл в батюшку.

Кому-то станет легче при воспоминании, что у знакомых старшенький и брился, и железки в уши вставлял, а теперь такой прекрасный молодой папаша.

А кому-то будет полезна мысль, что подростковые загибы и чудачества посылаются для того, чтобы мы, уже седые или полу седые, поняли и простили, наконец, собственных родителей.

Как передать собственный опыт?

Родители часто думают: мы сделали для наших детей все, что в наших силах, мы, как могли, старались и обеспечивали их лучшим образованием, питанием, лечение, отдыхом. Весь наш опыт и все силы нашей души были в это вложены. И главное наше жизненное открытие – вера, – конечно же, должна достаться ребенку по умолчанию и быть им принята с благодарностью.

Иногда родители, пришедшие к вере в подростковом возрасте или в юности, начинают говорить подросшим чадам: «Я в твои годы!» В любой книге по подростковой психологии вы можете прочесть: чем больше морализаторства, менторских интонаций, прямых указаний, тем сильнее сопротивление и негативная реакция растущего человека. И в принципе не важно, чему противиться – гигиене, математике, домашним обязанностям или посещению храма и участию в таинствах. Главное – противиться, выражать собственное мнение, опровергать родительское!

Обсуждая вдоль и поперек, с ближними и дальними ситуацию подростка, переставшего – мы помним, временно! – ходить в церковь, помогаем ли мы ему?

Не знаю, как ответите вы, мой ответ – нет, не помогаем! Мешаем!

Подростки – существа без кожи, очень ранимые, они сразу выпускают колючки, чтобы на всякий случай защитить то, на что, возможно, никто и не думал нападать. И если он слышит, что мама с кем-то «моет его кости», жалуется на его воскресную лень – это может «закрепить картинку».

Я предлагаю вообще вывести тему посещения храма из зоны детско-родительского конфликта, который может тянуться годами.

Как же звать подростка в храм?

Только искренне и без давления. Как подросшего «котика», который ворчит, выпускает когти и может отказаться. «Просто пойдем. С нами». Но для этого в семье должно быть хорошо, должны быть отношения, контакт, минимальное тепло, интерес и доверие друг к другу.

И надо иметь в виду, что наши дети находятся в особой ситуации, нам внутренне не знакомой, потому что мы, их родители, сами в ней не росли, наши родители пришли в Церковь одновременно с нами, или даже позже. Они не были более опытными проводниками с превосходящим опытом. Мы, первое поколение воцерковленных, не знаем, что это такое, когда в собственной семье есть проводник веры, старше всего на одно поколение. Эта ситуация максимального давления. Я думаю, полезно почитать автобиографические книги и воспоминания, в которых описывается опыт семей, где вера из поколения в поколение не умалялась, например, истории семей Пестовых, Емельяновых, Соколовых. Очень важно, если есть возможность поддерживать знакомство с такими семьями. Живой опыт часто воспринимается лучше, чем книжный.

У некоторых из нас есть опыт соприкосновения с верой представителей старшего поколения наших семей. У некоторых, самостоятельно открывавших для себя веру, были верующие бабушки или прабабушки, пережившие период гонений советской власти. Их вера – явная или скрытая – могла не осознаваться нами в детстве, и только после нашего собственного воцерковления, часто реверсивно, задним числом, становились понятны некоторые слова, действия, обычаи.

Но это – опыт веры через поколение, в нем гораздо меньше давления. Он – как шкатулка со старыми драгоценностями или сказка, тихо рассказываемая на ухо. В нем, в большинстве случаев, нет требования быть разделенным. И этот опыт не вызывает сопротивления, напротив, к нему может хотеться вернуться, чтобы связать прерванную нить, воссоздать историю.

Вера материнская и отцовская, часто неофитская совсем другое. Хотя мне известны случаи, когда людей оттолкнули от веры активные (и неофитствующие!) бабушки. Но в большинстве случаев «через поколение» отношения мягче и давление меньше.

Могут ли повлиять на подростка хорошие отношения со священником?

Если у подрастающего в воцерковленной среде человека складываются личные, отдельные от родителей, отношения со священником, шансы на не-отпадение резко увеличиваются. Потому что это его собственное, личное пространство. Вновь освоенная территория. То, что так значимо и ценно для взрослеющего человека.

Если у вас есть еще время и возможность, эту ситуацию можно даже немного срежиссировать.

Как быть правильным родителем блудному сыну?

Безусловно, есть случаи, когда прямые действия необходимы: возникновение зависимостей, очевидно плохая компания. Но если с подростком в принципе все в порядке: он учится в меру своих способностей, не выпадает из общества и не впадает в депрессию, наши слишком активные действия по возвращению ребенка в храм могут спровоцировать усиление сопротивления.

С кем ходил и говорил Господь? С людьми правильными и этой правильностью кичащимися? Или с теми, кто остро осознавал свою греховность? Ответ известен.

Ребенку, который уже начал процесс возвращения, может быть, еще не очень заметный (но позиция смягчилась), – ни в коем случае нельзя говорить: «Ну вот, я же говорил (а)!» Это может вызвать волну протеста неконтролируемого размера. Терпение и такт – качества чрезвычайно необходимые при общении со взрывоопасным подростком. И редко у кого они есть.

Конечно, причта о блудном сыне – крайний случай, ибо степень раскаяния там огромна. Но представьте себе отца, уперевшего руки в боки и говорящего: «Ага, так я и думал! Доигрался!» Согласитесь, это была бы совсем другая история.

Так что в эти дни наша молитва: «Не навреди».

Чем родители могут отталкивать своего взрослеющего ребенка от Церкви?

Ребенка могут отталкивать:

• выражение лица, с которым в воскресенье утром мы собираемся в храм;

• «разборки» по поводу его непосещения;

• крики и недовольство шалящими в церкви младшими детьми;

• собственная теплохладность и отсутствие дел веры.

Наши слова (о таинствах, Боге) могут капитально расходиться с тем, как мы живем. Ведь дети очень чутки к фальши.

Мы часто судим взрослеющих детей, и судим резко. И наши позиции, мысли, слова могут помешать им снова прийти в храм как домой. Помните, в Писании есть слова про «грехи юности»? Стоит ли строго судить и делать долговременные прогнозы из-за временного охлаждения, протеста взрослеющих детей? Решать вам…

Я думаю, что с определенного возраста борьба и забота о душах взрослеющих детей переносится в область невидимую.

Но, повторяю, мой собственный жизненный опыт недостаточен, а профессионального в этой области и вовсе еще нет, потому что это новое социокультурное явление, новый исторический феномен – проживание подросткового возраста и юности вторым поколением воцерковленных в современной России.

Будем просто стараться быть внимательными и бережными друг к другу.

Выводы

К сожалению – или к счастью, – подростковый возраст изрядно помолодел: сейчас типичные проявления подростковых реакций можно наблюдать уже у 10-летних девочек и 11-летних мальчиков. Это серьезнейшее изменение, которое уже отражено в современных учебниках последних двух-трех лет.

Когда у меня только-только наклевывался первый подросток, мне было страшновато, потому что я вспоминала, какой колючей и непонятной ни для себя, ни для окружающих была сама. Теперь уже этих изменений боишься, как мама, ведь хочется сохранить отношения со своим ребенком-подростком.

Как говорят некоторые специалисты, в подростковом возрасте происходит своего рода переподписание соглашения между ребенком и родителем, и либо оно переподписывается и отношения сохраняются, либо отношения рвутся, а новые не выстраиваются.

Как же определить, что ваш малыш уже повзрослел и становится подростком? Надо сказать, что большая часть примет видимая. Начало подросткового возраста связано с изменением гормонального статуса ребенка, с началом полового созревания. Это почти всегда видно (есть изменения видимые), слышно (у мальчиков начинает немножечко меняться голос), и это чувствуется, потому что у ребенка появляется запах – запах уже не детский, запах взрослого человека. Наиболее яркие изменения – изменения кожи, видимых половых органов, – то, что легко определить.

Бывает, что видимых измененияй еще нет, а эмоциональные изменения, поведенческие уже начались: сильные эмоциональные реакции, резкость поведения, большие перепады настроений и изменение отношения к родителям. И еще одна примета, которая появляется чуть позже, – мнение сверстников становится главным (для младшего школьника главный авторитет – это учитель, для дошкольника – родитель). Для подростка главный авторитет – это сверстники.

Подросток становится менее удобным в общении и – что самое главное – гораздо хуже управляемым. Управлять им старыми, работающими до этого способами уже не выходит, потому что пошли процессы личностного созревания. Как говорят психологи, новообразования подросткового возраста – это становление самосознания. Человек осознает себя отдельным существом с собственной позицией по всем вопросам, и очень часто эта позиция формируется от противного по отношению к позиции родительской.

Как будет происходить этот процесс – болезненно или не очень – зависит от семьи, от темперамента ребенка и от того, насколько родитель: а) счастлив, б) готов к тому, что сейчас такие изменения будут происходить.

Ошибки, которые чаще всего совершают родители, когда их дети становятся подростками, можно разделить на два больших типа.

Первый – это нарушения контакта по типу отдаления, когда родитель, не имея возможности справиться с ребенком и наладить с ним контакт, как бы говорит: «А ну его, пусть живет, как знает», – и связь теряется.

Второй – это ошибки по типу избыточного приближения, когда родитель хочет по-прежнему ребенка контролировать: залезает к нему в личный дневник, в письменный стол, в шкаф…

Конечно, очень страшно оставлять подростка наедине особенно в наше время, когда в «джентльменский набор» взросления входит не только проба никотина и алкоголя, но и что-то посерьезнее – наркотики. Действительно, очень страшно. Но если вы, исходя из страха, станете ребенка ограничивать, все равно ничего не получится – его реакция может стать еще более протестной, и он потянется к тому, к чему бы не потянулся, если бы вы его не так сильно держали. Поэтому нужно учить ребенка до подросткового возраста каким-то правилам безопасности, пока он еще слышит вас. А в момент подросткового возраста надо понимать, что контроль уже невозможен, работают только личное отношение и косвенные формы, например разговор с кем-то по телефону, якобы направленный не непосредственно к ребенку. Можно разговаривать и с пустой трубкой, но в эту трубку вы говорите то, что на самом деле хотели сказать ребенку. А он как бы нечаянно его слышит. В таком «разговоре» информация будет усвоена стопроцентно. А то, что направлено в изъявительном наклонении, в качестве прямой речи к подростку, будет отметено, даже если он в глубине души будет согласен.

Очень важно постараться максимально использовать колоссальные возможности «периода предподросткового сближения», так называют последние два года перед наступлением полового созревания, когда ребенок очень сильно тянется к родителю своего пола и очень настроен на контакт. К сожалению, сейчас родители эти возможности почти не используют, потому что очень заняты работой, а ребенок вроде бы самостоятельный и еще не доставляет проблем. Именно в это время ребенку можно сказать все и он уже услышит. В это время нужно разговаривать с ребенком по всем насущным вопросам, озвучивать свое мнение, рассказывать жизненные истории, в том числе и тех, кто пробовал наркотики.

Не нужно обходить острые темы. Наоборот, нужно помогать ребенку формировать свою позицию по поводу таких вопросов, как интернет-зависимость, близкие отношения, обучение, – по всем ключевым темам, с которыми ему предстоит столкнуться. Он еще слышит в этом возрасте мнение родителей, он еще готов разговаривать. И главное – в это время запускаются процессы долговременного обдумывания: вы забросили удочку, может клюнуть не сразу – реакция может произойти спустя месяцы и годы. Но у ребенка эта тема оказывается в работе, в обдумывании. Если же замалчивать и никогда не поднимать острые темы, ребенок с ними столкнется сам, один в подростковом возрасте, когда возможность влиять и разговаривать гораздо ниже, а значит, и результат может быть хуже. И с подростками надо пытаться говорить. Но понимать, что прямую речь он, скорее, услышит не от родителей, а от других взрослых.

В это время очень важной становится роль крестных. Мудрые духовники говорят, что выбирать крестного нужно так, чтобы вы в подростковом возрасте ребенка могли с ним общаться: у него должна быть похожая позиция, он должен быть не слишком пожилым и должен жить не очень далеко, потому что этот взрослый – доверенный, но не родитель, и это принципиально. Протест направлен только против родителей.

Необязательно, что таким взрослым будет именно крестный, кому-то повезет, и у него будет прекрасный учитель или руководитель студии.

Родителям стоит подготовить «запасного взрослого», «запасного игрока» заранее. Важно, чтобы ребенок не думал, что Иван Иваныч говорит то, что ему мама велела сказать, – это моментально разрушит доверие. А в этом возрасте взрослому легко потерять доверие подростка и очень тяжело восстановить.

Это одинаково важно и для мальчиков, и для девочек.

Традиционно считается, что девочки взрослеют раньше и у них все процессы протекают более бурно, а мальчики взрослеют позже и медленнее. Но это зависит от индивидуальности. В целом девочки взрослеют раньше и интенсивнее, но есть мальчики, которые созревают по девчачьему типу, и девочки, которые созревают по мальчишескому типу. Нужно смотреть, какой ваш ребенок.

Очень важно быть готовым к тому, что эмоции подростка далеко не всегда будут доставлять вам удовольствие.

Родителю надо помнить, что любой эмоциональный выплеск, даже на него обращенный, на самом деле не ему адресован. Ребенок орет: «Ты, мама, ничего не понимаешь! У тебя, папа, жизнь не сложилась!» – он на самом деле не хочет оскорбить. Возможно, он таким образом пытается высказать свою растерянность и недовольство, а главное, он формирует свою точку зрения. Но он еще настолько маленький, что не понимает, что такие слова людям нельзя говорить в лицо. Если вы закроетесь и обидитесь, отойдете, это будет реакцией инстинктивной, но стратегически не правильной. А можно, выслушав эту гневную тираду подростка, подумать: «Ага, чем-то он сегодня явно расстроен…»

Если все очень бурно, нужно десять раз подумать, прежде чем любое слово сказать в момент эмоциональной вспышки. Нужно себе сказать: «У моего ребенка эмоциональная вспышка. Она пройдет. Она не будет постоянно, и тогда мы с ним поговорим». Когда эмоции ребенка зашкаливают, очень важно, не пытаться его чему-то научить, не пытаться ничего ему доказать, не воспитывать его сию секунду. Ему нужно дать успокоиться. Лучшая реакция, наверное, сказать: «Пока ты говоришь так, я с тобой разговаривать не буду. Я тебя могу пожалеть. Я могу тебе чайку налить. Я могу оставить тебя в покое. Но мы не будем это выяснять в таком тоне». И очень важно, чтобы это было сказано нейтрально или доброжелательно, чтобы родитель не завелся сам, не подцепил это эмоциональное напряжение, не заразился им от подростка.

Это мощная проверка на стойкость! Это такое зеркало – подростки! Когда ребенок достигает подросткового возраста, его родители очень часто начинают гораздо лучше понимать собственных родителей: такое протестное поведение ребенка оживляет воспоминания, и реакции собственных мам и пап, которые раньше вызывали гнев, теперь начинают вызывать сочувствие. И очень часто при появлении подростка идет сближение с нынешними бабушками и дедушками: родители понимают, как же им досталось и как это было не просто.

Подростковым возрастом часто пугают – «у страха глаза велики». Если до подросткового возраста в семье отношения были надежными и насыщенными, катастрофы не будет. Бурно проходит этот возраст в тех семьях, где ребенку кажется, что ему уделяют слишком мало времени, где контакт с родителями не насыщен, – тогда взрослеющий человек начинает добиваться внимания родителей часто неадекватными путями.

Итак, подросткового кризиса не избежать. Но все-таки можно и нужно сохранить со своим ребенком-подростком теплые, дружеские отношения, ведь каким бы дерзким он ни был, не казался, он ищет от вас внимания и любви.

Заключение

Дорогие читатели! Если вы осилили эту книгу и дочитали ее до конца, то, возможно, ваш педагогический арсенал пополнился разного рода знаниями. Для меня самым важным является, наверное, то, что в момент бурного эмоционального реагирования с подростком не надо воевать. Вторая по важности вещь из этой книги – это то, что времени много. Вам не нужно воспитывать ребенка каждую секунду. У вас будет много-много попыток, и если вы будете рассматривать какие-то текущие ситуации и конфликты не как тотальные проблемы, а как точки роста и возможности для формирования новых реакций, то, возможно, будет значительно проще переживать то, что кажется неудачей.

Еще важно помнить, что то, что ребенок, с вашей точки зрения, пропускает мимо ушей, отвергает и отталкивает, он потом с высокой вероятностью повторит как свой собственный текст в кругу ровесников или каким-то другим взрослым. Помните, пожалуйста, что все эти трудности временные, что это действительно очень непростое для ребенка время, когда он вылупляется из яйца, выходит из куколки, трансформируется, переплавляется. Очень многие взрослые вспоминают подростковый возраст как самое трудное время своей жизни. И мы с вами, родители, его уже пережили, а ребенок находится в процессе. И мне кажется, если вы, видя его колючки или реакцию скунса или шипы, будете понимать, что это не нападение, а защита, и вам, и ему будет значительно проще.

Если у вашего ребенка нет ничего из этого и вы не наблюдаете ярких проявлений пубертата – это тоже не повод для беспокойства, потому что есть разные варианты. Есть стремительный пубертат, когда все ярко и сгущено, как мы описывали в книге, есть ситуация замедленного взросления, когда все эти феномены растянуты на десятилетия, и только к 30 годам человек перестает реагировать как подросток.

Мне кажется, что основная возможность, которую предоставляют нам подростки, это прекрасное зеркало, в котором мы можем видеть и себя самих, собственные реакции, и себя 20 лет назад, в юности. И эта мощная ревизия отношения к себе и отношений с выросшим ребенком, это воспитание родителя может стать огромным трамплином для нас самих.

До новых встреч.

Список рекомендуемой литературы

Байярд Р. и Дж. Ваш беспокойный подросток.

Бим-Бад Б. Природа ребенка в зеркале автобиографии.

Гиппенрейтер Ю. Общаться с ребенком. Как?

Гиппенрейтер Ю. Продолжаем общаться с ребенком. Так?

Дольто Ф. На стороне подростка.

Казанская В. Подросток. Трудности взросления.

Кэмпбелл Р. Как любить своего подростка.

Ламма Н. Пока ваш подросток не свел вас с ума.

Левин Д., Килборн Дж. Сексуальные, но еще не взрослые.

Лемеш Ю. Общаться с подростком. Как?

Литвак Н. Наши хорошие подростки.

Поллак У. Настоящие мальчики. Как спасти наших сыновей от мифов о мальчишестве.

Фабер А., Мазлиш Э. Как говорить, чтобы подростки слушали, и как слушать, чтобы подростки говорили.

Чепмен Г. Пять путей к сердцу подростка.

Чепмен Г. Пять языков любви.

Юревин О. Матушкины цветочки.